Апрель, который всё побеждает - Алла Логаева

на перемене отдыхал: никто не имел права задавать ему вопросы, потому что для этого «было пространство урока, и если вы этим пространством не воспользовались, то это исключительно ваша вина». Горе тому, кто пытался нарушить это правило: губы Дементора превращались в тугую натянутую линию, которая, как противная струна, в напряжении издавала только одно – едкое вежливое возмущение, приправленное тонким сарказмом в адрес твоей «пустоголовой матрёшки – черепушки, не способной усвоить одного не простого, а донельзя примитивного правила».

Когда он шёл по коридору, впереди волной устанавливалась тишина, и только перешептыванье: «Идёт, идёт!» нарушало эту тишину.

Редко кто из новичков по незнанию выбирал диванчик перед кабинетом химии, чтобы посмеяться или послушать музыку. Наука «так не делать» в лице Дементора приходила сразу. И сложилась традиция: если тебе требовалась тишина, место, чтобы что-то обдумать, погрузиться в срочный поиск какого-нибудь решения, то лучшего спокойного местечка, чем диванчик перед «химлабой», не найти.

В те дни, когда химик дежурил в коридоре, а точнее, сидел на этом самом диванчике, это пространство становилось пространством, которое можно было принять за картинку с рекламного проспекта элитной школы: всё чинно, спокойно и благородно… Дети читают книги, учитель сидит рядом – точно, идиллия!

Даже самые склочные родители знали, что из Дементия Фёдоровича оценку для своего чада не выбить. Чадо должно было заработать оценку – других вариантов не было. Отчаянные «дубиноголовые черепушки» когда-то пытались «поставить его на место», но, судя по всему, место химик занимал точно своё и точно прочно! Все в районе знали: если тебе нужны знания по химии – сдавайся Дементору, привыкай к его системе, манере общения, трудись, «бей мозоли на своей черепушке», и тогда никакой экзамен тебе не страшен.

Каждый год толпы благодарных врачей разных мастей, химиков, технологов, косметологов, фармацевтов на День учителя шли сами или присылали курьеров, чтобы поздравить Дементия Фёдоровича с праздником. За это время у него в высоких инстанциях появились и серьёзные покровители из числа учеников, но сам химик ни к чьему покровительству и заступничеству не прибегал – да и зачем, он сам со всем и всеми успешно справлялся.

Дементора уважали. Было за что. Уважение это было широким и заслуженным – его можно было бы давно назвать славой. Химик был человеком энциклопедических знаний и настоящих принципов. Он рассказывал о любом элементе таблицы Менделеева так, как вдохновенные экскурсоводы рассказывают о каждом следе кисти на картинах любимых художников. Он проводил опыты и объяснял задачи так, что было невозможно не проникнуться их магией. Он требовал неукоснительного соблюдения дисциплины и также требовал уважения к себе и своему предмету, и степень этого уважения была очень высока. Он не нарушал ничьих границ, но если кто-то переступал черту, то Дементий Фёдорович виртуозно возвращал наглеца на положенное ему место.

Даже бешеный Витёк по кличке Горелый сидел на химии тихо. Горелым он стал давно: кличку он придумал себе сам и очень ею гордился. Фамилия Горельский ему не нравилась, а «погоняло», по его же словам, было «о нём».

Сегодня Горелый решил повергнуть Дементора в смятение своим излюбленным приёмом, отточенным на молодых учителях и проверенным на зрелых. Суть приёма проста: надо умело использовать сложившуюся систему общества. Витёк давно понял, что он может многое себе позволить. Наказания не будет. Оно для других! Система на его стороне – стороне ребёнка, даже если «ребёнку» через месяц стукнет восемнадцать. Система ничего не сделает, а при верном её использовании найдёт виноватого, и виноватым будет кто-то другой, но не Горелый. Витёк получал от этого сладостное удовольствие, и его хотелось всё больше и больше. Кто-то пострадает, а ему, Горелому, ничего не будет, ничего!

Сорвал в кабинете раковину – «Сантехник плохо прикрутил». Ничего.

Хамил учителю – «Так я же шутил, а у него чувства юмора нет». Ничего.

Курил в туалете – «Докажите! Сигарету кто-то бросил, а я подобрал!» Ничего.

Бросался в столовой едой – «Куда смотрел дежурный учитель?!» Ничего.

Мешал на уроке – «Учитель скучный, не увлёк предметом!» Ничего.

Орал на перемене во всю глотку – «Стресс снимал. Запрещено?!» Ничего.

Горелому хотелось для повышения авторитета продавить Дементора. Очень хотелось. Это было бы громкой победой. И Витёк рискнул.

Витёк опоздал, хорошо так опоздал, – без сомнений, опоздание было запланировано.

Без извинений и приветствий он, помахивая теннисной ракеткой, подошёл к подиуму демонстрационного стола – царства пробирок, мензурок и штативов. Витёк остановился, подвинул пробирки, вытер рукавом несуществующую пыль – химик в чистоте был человеком дотошным, и в его пробирках свет, играя на стекле, беспощадно слепил глаза. Убедившись, что пыли нет, Горелый пристроил на краю стола потрёпанную ракетку и, глядя на одноклассников, не обращая внимания на Дементия Фёдоровича, прошёл к своему месту, с грохотом подвинул стул, плюхнулся на него и, откинувшись на спинку, уставился на химика.

Перчатка была брошена.

Перчатка была принята.

Дементий Фёдорович подошёл к своему столу, сел, откинувшись на спинку кресла, и, понизив голос, спросил:

– Что, смелый?

– Ага, такой, – с вызовом ответил Витёк.

– Витёк, красава! – из угла раздался довольный, подбодряющий голос Макса, первого друга Горелого.

– Люблю смелых, – произнёс учитель, не отрывая взгляда от ученика и делая ударение на втором слове. Слова Макса он проигнорировал.

– Я тоже, – продолжил Витёк, доставая жвачку.

– За что боремся? – спросил химик, не меняя тона.

– За свободу! – уже жуя, бросил Витёк.

– От чего или от кого? – поинтересовался Дементий Фёдорович.

– От химии… Не хочу на неё ходить, достала уже, мне она не нужна, тупо хожу, чтобы ходить…

– Ну, так это, дорогой смельчак, не ко мне, – с сочувствием откликнулся химик. – Это вам к высокому начальству. Я думаю, вы такой смелый, что пройдёте этот путь до конца, раз так храбро его начали. Пройдёте? Я вам даже помогу. Тороплюсь заверить: поддержка моя будет беспредельна, а усилия – безграничны.

Обескураженный Витёк медлил, думая, что ответить. Этого он не ожидал. Готовность помочь и сочувствие сбили его с толку. Обычно учителя вели себя иначе: они начинали возмущаться, кричать, требовать извинений за опоздание.

– Только, умоляю, юноша, не отказывайтесь от светлых идей и идеалов свободы! Давно у неё не было настоящих, – после этого слова Дементор сделал особую паузу, – героев! Не откажетесь, юноша?! Смелость выбрала вас или вы её – кстати, проверим, кто кого. И она требует, даже умоляет вас пойти до конца, ведь только тогда смелость будет смелостью, а пока это только заявка – эпатажная, но всего лишь заявка! – не спуская глаз с Горелого, закончил Дементий Фёдорович.

Горелый