Апрель, который всё побеждает - Алла Логаева

– Витёк, рули, чё молчишь? – Максу не терпелось.

Пауза затягивалась, и она была не в пользу Горелого. Он это отлично понимал, как понимал и другое: что-то ускользало от него, или оно уже ускользнуло; не он, Горелый, рулит. Кажется, этот чёртов Дементор поставил его, как мячик, на склон горы, подпёр камушком и теперь только решает, когда этот камень убрать: сейчас или позже. Надо действовать, как бы то ни было, надо было спасать себя и что-то отвечать. Но что ответить, чтоб не обломаться?!

Не дождавшись ответа, Дементий Фёдорович встал, Горелый выпрямился на стуле. Химик подошёл к столу Горельского, прислонился к краю стола соседнего ряда, напротив парты Витька, и продолжил:

– Я помогу вашему протесту приобрести цивилизованные формы. Вы с такой смелостью, например, можете стать перед зданием Департамента образования с плакатом: «Долой ненужные предметы в одиннадцатом классе!». Поверьте, мне тоже хочется работать с теми, кому химия нужна, а не видеть мучительные страдания тех, кто «тупо на неё ходит». Только представьте: вас ждёт слава революционера, бросившего вызов системе… Данко двадцать первого века!

Тиканье часов резало воздух.

– Не-е-е, так дело не пойдёт, – наконец прервал молчание Горелый.

Макс присвистнул, но одноклассники даже не повернули головы в его сторону, – весь эпицентр внимания был на пятачке между этими двумя партами.

– Это, это уже митинг, а его согласовывать надо, по закону, бумажки собирать всякие, нести их куда-то, а это не для меня, я парень конкретный: не нравится – сказал, и всё, а на такую лабуду бюрократическую я подписываться не стану, – рассудительно качая головой в такт словам, со знанием дела объявил Горелый.

Дементий Фёдорович тут же отреагировал:

– Что-то я пропустил, с какой это секунды вы стали таким законопослушным?

– Всегда таким был! – парировал Витёк.

– Оставим это заявление без комментариев. Меня интересует другое: я правильно вас понял, молодой человек, что только необходимость собирать бумаги и согласовывать протест в органах останавливает вашу смелость? И ничего другого?

– Очень правильно вы меня поняли: только это! – глядя учителю в глаза, улыбаясь, подтвердил Горелый, не переставая жевать.

Дементий Фёдорович тепло улыбнулся в ответ:

– Юноша, хочу вас заверить, что нет никаких препятствий, ничто не мешает вашей смелости, абсолютно ничто! Это не митинг, который, как вы справедливо заметили, нужно согласовывать, а одиночный пикет! А его, смелый вы наш, согласовывать не нужно – абсолютно! Ни с кем, нигде, никогда!

Горелый неверящим взглядом смотрел на химика. Дементий Фёдорович пробежался глазами по рядам и обратился к одному из учеников:

– Васильев, вы собираетесь на юридический. Я прав?

Васильев от неожиданности замялся, даже покраснел, но, придя в себя, кивнул в знак согласия и подтвердил:

– Вы правы…

Горелый, хмыкнув, возмутился делано обиженным тоном:

– Собирается на юридический – это ещё не юрист! Поэтому я ему не доверяю – не дорос до моего доверия и вряд ли когда-нибудь дорастёт. Мало ли кем этот Васильев собирается быть: собираться быть – это не стать!

Васильев покрывался то белыми, то красными пятнами. Но голос Оксаны Пастуховой, первой красавицы во всей школе, заставил его покраснеть ещё сильнее. Голос девушки, звенящий, с лёгкой капризцей, твёрдо произнёс:

– А я Кириллу верю. Он столько олимпиад по праву выиграл, портфолио лопнет.

Одноклассники дружно закивали, подтверждая правоту красавицы. Перед их глазами воскресли бесконечные картинки, когда в школу приходили журналисты, чтобы снять сюжет о громкой победе вундеркинда – восходящей звезды юридического мира. Даже директор школы всегда останавливала Кирилла и спрашивала, как у него дела. Тогда как остальные ученики были, даже спорить не надо, для неё все на одно лицо.

Пастухова продолжила:

– Да и это легко проверить. Дементий Фёдорович, можно мне к доске?

Химик покровительственным движением руки дал согласие.

Оксана гордой походкой устремилась к доске: она ни на минуту не забывала о том, что она красавица, знала, что красота её уже имеет особую силу, радовалась этому и умело пользовалась щедрым даром природы. Пастухова быстро свернула все окна на смарт-доске и в поисковик тонкими пальцами с дорогим маникюром вбила: «Надо ли согласовывать одиночный пикет?»

Класс застыл. Только гудение ламп нарушало тишину – все следили за доской. Горелый перестал качаться на стуле. Через секунду в выпавших окнах в разных вариантах читался только один ответ: «По общему правилу уведомление об одиночном пикете не требуется. Это отличает такое мероприятие от митингов».

– Нежданчик! – поджав губы, то ли радостно, то ли горестно констатировал раньше всех Макс.

Пастухова возвращалась к своей парте. Она замедлила шаг перед воспрявшим духом Васильевым, затем остановилась и, глядя ему в глаза, не торопясь, произнесла:

– Из тебя будет суперюрист. Если я вдруг куда-то вляпаюсь, обещай, что вытащишь меня. Обещаешь?

Кирилл, никогда не бывавший в зените внимания таких голубых глаз, пытался найти свой голос, утонувший в частых глухих ударах сердца. Оно вдруг стало таким большим, что воздух, нужный для этого самого голоса, оказался запертым в лёгких. Все повернулись к Васильеву и ждали его ответа. Кислорода ему от направленных на него двадцати пар глаз стало не хватать ещё больше, настолько, что даже кончики ушей Кирилла стали белыми. Но он справился с собой, встал – Васильев был из интеллигентной семьи – и наконец решительно ответил:

– Сразу, по первому звонку!

Пастухова кивнула с благодарной улыбкой.

– О-хо-хо, у нас любовь-морковь зреет, а… – загоготал Макс.

– Мне нужно в сортир, – неожиданно и резко перебил Макса Горелый.

Все почувствовали, что Витёк постарался сказать это как можно развязнее, и понимающе заулыбались.

– Пикет обдумывать пойдёшь? – хихикнул кто-то.

– По нужде надо! Можно? – обращаясь к Дементию Фёдоровичу, спросил Витёк.

Не успел химик ответить, как Ложкина за первой партой вставила:

– Какой Горельский законопослушный стал, уже разрешение спрашивает! Скоро и за опоздания начнёт извиняться. После пикета…

Все зашушукались.

– Да пошли вы все!.. – Горельский дёрнулся к выходу.

Дементий Фёдорович остановил его у двери.

– Мне в сор-тир на-до, не и-ме-ете пра-ва не пу-скать, – растягивая слова, зло прошипел Горелый.

– Я и не собирался вас не пускать. Вы забыли. – Химик взглядом указал на грязную ракетку.

Горелый подошёл к столу, сдёрнул ракетку, подошёл к Дементию Фёдоровичу и, размахивая ею, спросил:

– Это всё?

– Нет! – пропуская ученика, продолжил Дементий Фёдорович. – В следующий раз, когда будете махать этой грязной штукой в моём кабинете, не забудьте произнести волшебные слова.

– Какие ещё слова? – дёрнулся Горелый.

– Экспекто патронум[14], – дерзко и неожиданно чётко разверзлось в воздухе знаменитое на весь мир заклинание.

Правая рука Дементора очертила невидимой палочкой круг, и в кабинет ворвалась искрящаяся комета: смех широкой