Дядушкин дом - Олеся Беленикина

Подняли тост за Андрея Евгеньевича. Поздравили юбиляра, перебивая друг друга.

– Ну что, племяш, сыграешь? – Дядушка кивнул в сторону лежащей на траве гитары. – Как мы без музыки?

Захар с готовностью схватил инструмент.

– Специально для тебя я эту музыку и слова написал!

Начал наигрывать на струнах, чтобы настроиться.

– Я думала, ты не поёшь, – удивилась Маша.

– На большую аудиторию не могу, – ответил Захар. – Да и голос у меня не очень. Далеко до солиста в группе. Но здесь же все свои. Тем более я для Дядушки играю.

– Всё правильно, племяш! – одобрил Андрей Евгеньевич. – Давай сбацай чего-нибудь.

Захар заиграл и запел. Вложил в музыку плеск быстротечной реки, крики байбаков под полуденным солнцем, бряцанье колокольчика, бой часов с ходиками и скрип старых досок на лестнице. Ему вторил хор майских жуков в ветвях. Всё это стало привычным, дорогим сердцу: и место, и люди, и тени.

«Мне тут хорошо. Как дома», – подумал он.

Вскоре из-за поворота показался сторож в компании Данко и Георгия. Цыган тоже пришёл с гитарой. Устроился на траве, забренчал поздравительную цыганскую мелодию. Захар сел рядом. Достал гармошку. Подстроился и заиграл. Добрыня переступал рядом с ноги на ногу и трубил в такт.

– Ай, хорошо сидим. Ай, ладно, – похвалил Георгий, когда музыка стихла. – Данко, ты ещё подарок не вручил. А ну-ка, порадуй юбиляра.

Георгий ударил по струнам. Руки Данко в красной рубашке взметнулись вверх, хлопнули ладони. Завертелся цыганёнок, закрутился. Заскакали загорелые икры, застучали руки по коленям и ступням. Данко подлетел – ноги растянулись в шпагате, руки коснулись кроссовок, неуловимыми движениями помчались от груди к ногам и обратно. Георгий играл быстрее и быстрее, его пальцы метались, заставляли Данко кружиться. Мальчик был похож на скачущую по поляне маленькую красную птицу.

Стемнело, на скалу и холмы спустились сумерки: приглушили краски, укутали прохладным одеялом, сузили мир до поляны у мелового хребта. Дядушка развёл костёр – искры заплясали, затрещали в тишине, будто десятки цыганят, разлетающихся от табора-пламени.

Добрыня поначалу отшатнулся от костра, рванул в сторону, закрыл глаза ушами. Но Захар успокоил зверя музыкой губной гармошки, усадил возле Дядушки. Мамонтёнок поджал ноги, улёгся на траву и, заворожённый, смотрел на огонь.

Валерий Михайлович затянул старый казачий романс. Захар его знал: мама пела как колыбельную. Он заиграл фоном, негромко. Не хотел заглушить хрипловатый голос сторожа. Слова дрожали, иногда замолкали на середине – старику не хватало воздуха, – но непременно рождались вновь. Маргарита Ильинична подхватила песню, за ней вступили Дядушка и Георгий. Романс полетел над холмами, понёсся к реке, поскользил над гладью и растворился в бесконечности.

«Нашему казаку бы понравилось», – подумал Захар. Ему хотелось заснять на видео неровный хор. Но не стал: не сегодня, не на этой поляне.

Костёр догорел, песни смолкли, чёрная ночь убаюкала гостей. Захар и Валерий Михайлович шли с фонариком по узкой тропинке – провожали Добрыню в пещеру.

– Этот романс Вера Фёдоровна пела? – спросил Захар, и так уже зная ответ.

– Её любимый, – отозвался хриплый голос.

– И мамин тоже. Папа обожает слушать, когда она его поёт… О, точно! – Захар повернулся к сторожу, спеша поделиться идеей. – Валерий Михайлович, я номер для концерта готовлю. Вера Фёдоровна в нём участвует. Давайте с нами! Как почётный археолог Костёнок. Именно этот романс с ней и споёте.

Сторож испуганно замотал седой головой.

– Что ты, какой номер! Не могу я. Она же и не узнает меня!

– Вот именно, – заговорщицки ответил Захар. – Устроим на сцене встречу прошлого и настоящего.

34. Весна в сердцах

Дядушка достал из портфеля бумаги, положил аккуратной стопкой на дубовый стол и удовлетворённо произнёс:

– Так-то лучше. Пусть здесь покамест полежат. Сохраннее будут.

Взял со стола пластиковую бутылку и щедро отпил: дни становились жаркими.

Захар выглянул из комнаты-каморки:

– Почему в музее не оставил? Закрыл бы в кабинете, и все дела.

Дядушка замотал головой:

– Никак нельзя, племяш. Тут такая ерундовина вышла: сегодня в музей на экскурсию один из бизнесменов явился. Хватило же наглости! Деловой, в костюме. Не хухры-мухры. Ходил, всё осматривал. «Невелик музей, невелика потеря», – твердил то и дело. – Андрей Евгеньевич передразнил визитёра и скорчил гримасу. – Уберём, говорит, здание. Ух, так бы и огрел этой баклажкой[15]!

Дядушка негодующе затряс бутылкой. Вода внутри заплескалась. Вторя звуку, казак принялся надувать и сдувать щёки.

– Чего же не огрел? Кость мамонта бы зашвырнул.

– Я те дам по шее! – воскликнул Андрей Евгеньевич и вновь взмахнул бутылкой. – Археологическими артефактами во всяких… м-м-м… нехороших людей кидать.

– Ну так что, провели экскурсию нехорошему человеку?

– Нет. В главный зал Ерёма выбежал. Ведь не показывался раньше гостям. А теперь тут как тут, нарисовался. С разгона как вцепился в… м-м-м… в ягодицу этого нахала. Не укусил, но штаны прорвал знатно. Бизнесмен опрометью выскочил из музея. В машину размером с танк прыг – только его и видели.

Захар захохотал. Казак тихонько захихикал под часами.

– Про ягодицу я понял. А бумаги-то чего принёс? – сквозь смех спросил Захар.

– Ерёма раздухарился. Искал, что в щепки измельчить. Схватил деревянный заградительный столбик. Еле отняли! Он его в рот сразу и давай зубами молотить. – Андрей Евгеньевич зацокал челюстями, наглядно изображая Ерёму. – Я и унёс бумаги, от греха подальше. Проберётся ещё в кабинет и в шредеры[16] заделается.

– Мудро, – одобрил Захар. – А чего ты так рано вернулся?

– Почему рано? До шести ноль-ноль проработал.

– Вот именно. Не до полуночи. Не до десяти даже. А по расписанию. Ерёма, что ли, из музея выжил?

Андрей Евгеньевич деловито задрал нос. Щёки покрылись румянцем. Стряхнул видимую только ему пылинку с рубашки и сказал:

– У меня прогулка запланирована. Никак задержаться не мог.

– Опять прогулка? Дядушка, ты ли это?

Захар лукаво покосился на расфуфыренного Дядушку. Андрей Евгеньевич действительно выглядел непривычно нарядным: в брюках со стрелками, рубашке, до блеска начищенных ботинках и с аккуратно зачёсанными назад волосами.

– Так. Мне тут некогда ля-ля с тобой разводить. Предпочитаю быть пунктуальным даже на прогулке.

Андрей Евгеньевич вышел в коридор, посмотрелся в зеркало, пригладил волосы, удовлетворённо кивнул отражению и прошагал во двор. Колокольчик звонко дзынькнул на прощание.

– Чтобы к одиннадцати дома был! – крикнул, посмеиваясь, вслед Захар.

Вскоре он тоже покинул лего-дом: торопился на репетицию. Договорился встретиться с Валерием Михайловичем у входа в школу.

Когда Захар показался у крыльца с гитарой за спиной, сторож уже ждал. Стоял в тщательно выглаженных брюках, старомодном пиджаке с торчащим из верхнего кармана белоснежным платком. Обычно