Шкатулка Шульгана - Гульшат Гаязовна Абдеева

Мне почему‐то стало так тяжело! Плечи опустились, голова стала клониться ниже и ниже. Вместо кожи мое тело покрылось короткой светлой шерстью, ноги и руки удлинились. Я чувствовала, как меняется мое лицо, вытягивается, становится лошадиной мордой. А потом мир вокруг исчез.

Стало темно и сыро, я лежала в земляном мешке и не хотела шевелиться. Он не придет. Не придет. Не придет. Его нет. Нет. Голоса где‐то наверху, шум. А потом тишина, на долгие и долгие годы.

– Гульшат! Гульшат!

Я резко выдохнула и открыла глаза. Зажмурилась: свет газовых облаков был слишком ярким. Мерген тряс меня, я села с трудом, пытаясь понять, что это было. Я уснула так быстро и так крепко, стала Акбузатом, а потом… Замоќ … Вот кто запер Акбузата! Никто не мог спасти его, и никто не сможет. Потому что он сам стал собственной тюрьмой. Я посмотрела в проем пещеры, но Акбузата там уже не было.

– Нет, нет, вернись, пожалуйста!

Я на четвереньках, несмотря на боль в ладонях и коленках, подползла ближе к проему. Там было черно и глухо.

– Акбузат!

Сжала кулак, чтобы пробить невидимую стену, и подалась вперед, почти провалилась в нору сама! Утрух тут же подлетел, но его барьер не пропустил.

И тогда я вспомнила. В тот год умерли папины родители, за одно лето. Мне сказали не сразу, я собиралась поехать к ним, но мы всё откладывали и откладывали. Вместо этого родители пропадали в командировках. А потом продавщица в нашем магазине спросила меня, где их похоронили, привезли ли домой. Бабушка и дедушка по папиной линии жили далеко, на севере. От меня как будто отрезали кусок живьем, я стояла в магазине и думала: странно, почему все вокруг не залито кровью? Но этот «отрезанный» кусок мне помог, потому что с ним ушла боль. Я не плакала. А когда родители рассказали, что дедушка умер, а бабушка не смогла без него жить, я только кивнула. Мне было все равно. И никакая древомагия не помогала. Я будто лежала на дне темной земляной норы, где меня никогда-никогда не найдут те бабушка и дедушка. Я больше не буду есть жареную рыбу, которую поймал дедушка, и не буду учиться вязать у бабушки. Не пройдусь по самодельным половикам, не почешу за ушком рыжего Мурзика, никогда не увижу бревенчатый дом с зелеными ставнями, не буду копаться в гараже дедушки, пока он возится со старым мопедом… Почему‐то я никак не могла перестать думать об этом и почти все время сидела и думала, сидела и думала.

А еще я вспомнила, что было потом, когда меня начали возить к врачам и даже к Инфузии на прием записали, бр-р-р… Я сидела на нашей шине возле речки, когда ко мне подошел одноклассник Артур. Сел рядом, достал из кармана шоколадку с пузырьками и сломал пополам. Мы съели ее, а потом Артур взял меня за руку, подержал и ушел. Быстро и не оглядываясь. Я вспомнила, что у него был старший брат, он утонул давно, когда мы еще в садик ходили. А я ни разу не спросила даже, как он…

Мне не полегчало сразу же, но та шоколадка будто стала щепкой, которая не давала дверце в моей душе снова захлопнуться. И через нее начали просачиваться всякие чувства. Сначала злость. Ох как я злилась на родителей, что мне не сказали! Порвала папин отчет, а он мне слова не сказал, хоть и работал над ним месяц. Я даже в компьютер его залезла, чтобы удалить файл. Потом много разного было и не очень хорошего, но я как будто снова стала собой, только более взрослой. Мама и папа тогда еле выдержали, это они после сказали. Кстати, в то же время я перестала рассказывать им все-все, что у меня происходит, как будто мы стали на шажочек дальше друг от друга.

Я вспоминала об этом быстрее, чем рассказываю, потому что не словами думала, а картинками. А пальцы мои тонули в мягкой плюшевой шерсти. С той стороны Акбузат ткнулся мордой в мою руку и замер. А я гладила его осторожно и говорила мысленно: «Я тут. И я знаю, каково тебе. Но я тут. Я буду ждать, сколько понадобится».

Морда подвинулась ближе, ближе.

– Тащи его, тащи! – завизжал Утрух.

Мы с Мергеном ухватились за Акбузата как могли, потому что конь попытался вылезти в проем, но ему не хватало сил. Конь был тощий и слабый, но все равно тяжелый. Он помогал нам, царапая копытами камешки, и наконец выбрался целиком. Занял собой всю площадку, я и Мерген стояли по обе стороны от коня, вжавшись в каменные стены. Я глядела во все глаза: на серую, свалявшуюся на боках шерсть, на сложенные плотными трубочками, безжизненные крылья, на большую морду, которая тяжело лежала на земле.

– Как мы его отсюда вытащим? – В голосе Мер-гена был ужас.

Акбузат поднял морду. Я встретилась с ним глазами, и у меня что‐то екнуло внутри. Где‐то в глубине зрачков крылатого коня загорелась искра.

С легким шелестом над нами шатром распахнулись ажурные крылья. Рывок! И Акбузат исчез, закрыв над нами небо, потом метнулся в сторону, как неповоротливый гигантский шмель, а потом мы услышали неприятное – бум!

Никогда не думала, что смогу пролезть сквозь шкуродер за несколько секунд. Мы нашли Акбузата в нескольких метрах, на относительно ровной каменной площадке. Я села рядом с его мордой и уткнулась в нее лицом. Акбузат пах книжной пылью и засохшим зефиром, и запахи эти усиливались, потому что я плакала, а слезы стекали на плюшевую серо-белую шерсть.

Если бы мне сказали сейчас: можешь вернуться домой вместе с близкими, и вы все забудете, как будто ничего не было, я не знаю, что ответила бы.

Потому что мысль о живом коне, запертом на века в земляной норе, душила меня, сжимала сердце костлявыми пальцами.

Свежий воздух пошел на пользу Акбузату. Он приподнял морду, осмотрелся:

– Что‐то с травой.

Я судорожно вдохнула. Наверное, логично, что конь из легенд говорящий? Было глупо думать об этом, но я никак не могла выкинуть из головы мысль: как работает его артикуляционный аппарат?

– Уже несколько месяцев так, – ответил Мерген, который предпочитал держаться от коня в сторонке.

Я оглядела каменистую пустошь, на которой мы оказались: здесь росла редкая, жесткая трава. Подумала: может, ее вид – это не местная особенность, а дело в засухе? Бывают же тут дожди?