Безумное странствие сквозь ночь - Вальтер Моэрс

— Ха! Зуб не тот! Ты выдрал не тот зуб! — насмешливо завопила Деменция и бросила в Гюстава лунный камешек.

— Значит, ты не выполнил своих заданий, — угрюмо заявил Костлявый.

— Откуда же мне было знать? Я раздобыл вам зуб Самого Страшного из Всех Чудовищ. Такое у меня было задание. Никто ничего не говорил о резцовом зубе, — разозлился Гюстав.

— К сожалению, он прав, братец, — поддержала Гюстава Деменция. — Ты сам виноват, нужно было однозначно сформулировать задание.

— Ну хорошо, — проворчал Костлявый. — Но это были еще не все задания! Ты должен выполнить еще одно.

— Я знаю. Поэтому я здесь. Я жду.

— Ну... — проворчал Костлявый, — последнее задание... э... последнее задание...

— Ну? — подхватила Деменция.

— Последнее задание... Скажи, мой мальчик, кем ты хочешь стать? Я имею в виду, если останешься жив?

— Я хотел бы стать художником, — решительно заявил Гюстав. — Рисовальщиком и живописцем.

— Так-так, — протянул Костлявый. — Хочешь, значит, стать художником? Что ж, хорошо. Тогда пусть твое последнее задание будет таким: нарисуй мой портрет! Посмотрим, как он у тебя получится, и тогда я решу, выполнил ты задание или нет.

Скелет щелкнул пальцами, и в руках у Гюстава внезапно оказались лист бумаги и серебряный карандаш.

Бумага была великолепного качества, тяжелая и плотная, а карандаш удобно лежал в руке. О таком прекрасном задании можно было только мечтать. Как раз в рисовании Гюстав знал толк. Он уселся на толстый мягкий лунный валун и приступил к делу.

Гюстав рисовал, чтобы спасти свою жизнь. Он задумал свой рисунок как аллегорию. Он изобразил Косаря сидящим на земном шаре и держащим в костлявых руках знакомые инструменты: косу и песочные часы.

Гюстав работал так хорошо, с такой лунатической уверенностью, какой он прежде не испытывал никогда. И все у него получалось, все выходило из-под его карандаша совершенным: пропорции, штриховка, свет, тени, складки одежды, анатомическое строение черепа. Он всегда мечтал рисовать именно так: быстро, уверенно и безошибочно. Чтобы рисунок можно было сразу печатать, даже не вырезая на дереве или на меди. Его карандаш был волшебным! Он еще никогда не создавал лучшего рисунка.

— Готово? — нетерпеливо спросил Скелет. — Дай сюда!

Гюстав протянул ему лист. Костлявый долго и задумчиво разглядывал его, потом откашлялся и произнес:

— Этот рисунок действительно ниже всякой критики! Здесь же все неправильно! Пропорции искажены. Штриховка дилетантская. Складки одежды ни на что не похожи. Соотношение света и тени... э-э-э... весьма неудачное. Ты даже не владеешь перспективой. Контуры небрежные. А что касается анатомического строения черепа... Я выгляжу совсем не так!

Гюстав был уничтожен. Такого пренебрежительного отзыва о своих рисунках он еще не слышал.

— А как насчет золотого циркуля? — продолжал Скелет. — Все хорошие рисунки должны создаваться по правилам золотого циркуля. А я тут не вижу никакого циркуля.

Гюстав напрягся. Золотой циркуль? Это он о чем? Может, он имеет в виду золотое сечение? Минуточку... А вообще-то он хоть что-нибудь смыслит в рисовании?

— И что за краски! — выпендривался Скелет. — Они нанесены слишком грубо.

Деменция пронзительно хихикнула.

И тут Гюстава осенило.

«Краски, — подумал он, — какие краски? Рисунок-то черно-белый!»

Скелет отшвырнул листок.

— Никуда не годится, — заявил он и уставился на Гюстава мертвыми глазницами.

«Конечно! — сообразил Гюстав, — все дело в глазах! Ведь у Смерти нет глаз, Скелет совсем слепой!»

Деменция хихикнула.

«Ну, хорошо, — сказал себе Гюстав. — Он меня все-таки подловил. Каким бы ни был великолепным мой рисунок, Костлявый все равно обругал бы его.»

— Таким образом, выходит, что я не выдержал последнего испытания? —холодно спросил он.

— Нет, — ответил Костлявый. — В случае последнего задания речь не шла о выполнении. Речь шла о том, готов ли ты умереть.

Он явно собирался произнести длинный доклад.

— Я неохотно забираю человеческую жизнь, когда она еще не завершилась. Куда забавнее те, кто чего-то добился в жизни. Предпочитаю человека образованного, достигшего высот мастерства. Отсюда столько инфарктов у людей за пятьдесят.

Скелет мерзко ухмыльнулся.

— Представь, бедняга вкалывает десятилетиями, добирается до цели и, тяжело переводя дыхание, стоит на вершине успеха. Он воображает, что теперь, наконец, насладится плодами своих трудов, и вдруг — бац! Сцапать его в такой момент — самое милое дело! — Скелет колотил в воздухе костлявыми кулаками. — Душа должна ожиреть, тогда она лучше горит, ярче и дольше. А твоя душа — худой цыпленок, отправлять ее на Солнце смысла нет, овчинка выделки не стоит.

Скелет пренебрежительно махнул рукой.

— Ступай себе подобру-поздорову, стремись, трудись, борись, ошибайся, добивайся, срывайся, начинай все сначала. Не питай надежд, лучше ешь сам себя поедом! Чтобы душа разбухла, как фаршированная печенка! И не восхваляй жизнь, пока она не пришла к концу! Ибо смысл бытия — умирание. Но ты еще не готов умереть. Тебе предстоит намного больше упражняться.

Косарь отвернулся от Гюстава.

— Можешь идти! — бросил он и зашагал к дому, волоча за собой плащ. Деменция встала и последовала за ним, по-детски пританцовывая и хихикая.

— Куда идти? — закричал им вслед Гюстав. — Мы на Луне! Куда мне здесь идти?

Жуткая парочка остановилась и обернулась.

—Ах, да, — проворчал Косарь. — Вы, смертные, все еще не умеете летать. Вечно я об этом забываю.

Он порылся в своем плаще.

— Вот, возьми эти крылья! — он протянул