Джейн из Лантерн-Хилл - Люси Мод Монтгомери

– прекрасны настолько, что больше не хотелось смотреть ни в какие другие. А что она только не вытворяла своими ресницами… В нашу первую встречу на ней было зеленое платье. Будь это любая другая девушка, оно так и осталось бы зеленым платьем – и только. Но на Робин… волшебство, загадка… облачение Титании[78]. Я готов был целовать его подол.

– Она тоже полюбила тебя, папа?

– Вроде того. Да, думаю, какое-то время она любила меня. Мы ведь сбежали вместе: ее мать невзлюбила меня. Не думаю, что ей понравился бы любой другой мужчина, попытайся он забрать у нее Робин, – но я был беден и безвестен и потому совершенно негоден.

Как-то лунной ночью я предложил ей уйти со мной. Старые добрые чары лунного света не подвели. Никогда не принимай решения в свете луны, первоклассная Джейн. Будь на то моя воля, я запирал бы людей лунными ночами. Мы поселились в Харбор-Хед и были счастливы – я каждый день придумывал новое слово вместо «любимая»… узнал, что я поэт, и болтал без умолку. Да, Джейн, мы были счастливы в тот год. И он навсегда останется со мной, сами боги не смогут его отобрать.

Папин голос зазвучал почти яростно.

– А потом, – горько добавила Джейн, – родилась я… и никто из вас меня не хотел. И вы больше не были счастливы.

– Не позволяй никому так говорить. Признаю, я совсем не хотел ребенка: меня переполняло такое счастье, что я не собирался ни с кем его делить. Но помню минуту, когда твои большие круглые глаза впервые зажглись, стоило тебе увидеть меня в комнате, полной других людей. Тогда я понял, насколько сильно желал твоего рождения. А мама – пожалуй, она хотела этого даже слишком сильно… по крайней мере, не хотела, чтобы тебя любил кто-нибудь еще. У меня точно и прав на тебя не было. Робин так погрузилась в материнство, что у нее не осталось ни времени, ни любви для меня. Стоило тебе чихнуть, как она тут же подозревала пневмонию и считала меня бессердечным, раз я не теряю голову. Робин боялась даже давать тебя мне на руки – вдруг я тебя уроню. Конечно, дело было не только в этом. Думаю, к тому моменту она поняла, что выходила за некоего мифического Джона Доу из своих грез, а он оказался не блистательным героем, а обыкновенным Ричардом Роу[79]. Одно накладывалось на другое: я был беден, и нам приходилось жить на мои средства. Я не мог позволить моей жене жить на деньги, которые присылала ей мать, – заставлял отправлять их обратно. И она вполне охотно их отсылала. Но потом мы начали ссориться из-за пустяков… ты же знаешь, Джейн, я бываю вспыльчивым. Помню, однажды я велел ей замолчать – но ведь каждый муж хотя бы раз в жизни говорит так своей жене. Неудивительно, что ее это задело… но ее задевало столько вещей, о которых я даже подумать не мог. Наверное, я не понимаю женщин, Джейн.

– Это правда, – согласилась она.

– Э! Что? – Папа удивился и не вполне обрадовался такому однозначному согласию. – Ей-богу… ладно, не будем спорить. Но Робин тоже меня не понимала. Она ревновала меня к работе: считала, я ставлю работу на первое место. Уверен, втайне Робин радовалась, когда издательства отвергали мою рукопись.

Джейн вспомнила, что мама тоже говорила о папиной ревности.

– Может, тетя Ирен как-то в этом замешана?

– Ирен? Ерунда! Они были лучшими подругами. Твоя мама ревновала меня к Ирен. Это не вина Робин… ее мама – такая ревнивица, каких еще поискать. Прямо-таки болезнь. В конце концов Робин поехала в Торонто, навестить родных. И отправила письмо, что больше не вернется.

– О, папа!

– Думаю, ее мать приложила к этому руку. Но Робин больше не любила меня. Я хорошо это знал. И не хотел видеть зарождающуюся ненависть в глазах, в которых видел любовь. Что может быть хуже? Поэтому не ответил на письмо.

– Ах, папа… если бы ты только послал его… попросил бы ее…

– Я согласен с Эмерсоном[80]: наивысшая цена, какую только можно заплатить, это просьба. Иногда слишком высокая. Год спустя я не выдержал… я написал и попросил ее вернуться. Мы оба были виноваты. Я дразнил ее: сказал однажды, что ты похожа на обезьянку… и ты правда тогда ее напоминала, клянусь. Ответа не последовало. И я понял, что все тщетно.

У Джейн закрался вопрос. Получила ли мама то письмо?

– Все к лучшему, Джейн. Мы не подходили друг другу. Я был на десять лет старше, а из-за войны – и на все двадцать. И не мог дать ей всей той роскошной, хорошей жизни, какой она жаждала. Она поступила… мудро… оставив меня. Не будем продолжать этот разговор, Джейн. Я только хотел рассказать тебе то, что ты имеешь право знать. И не передавай наш разговор твоей матери. Обещай мне, Джейн.

Джейн удрученно пообещала. Ей хотелось столько всего сказать – и она не могла. Это было бы нечестно по отношению к маме. Но она нерешительно пробормотала:

– Может… еще не поздно, папа.

– Не забивай свою маленькую рыжую голову ерундой, милая Джейн. Слишком поздно. Я не стану просить дочь миссис Роберт Кеннеди вернуться ко мне. Нужно довольствоваться тем, что есть. Мы с тобой любим друг друга – меня уже есть с чем поздравить.

На секунду Джейн испытала бескрайнее счастье. Папа любил ее: теперь она знала это наверняка.

– Папа, можно я вернусь следующим летом? Буду приезжать на каждые каникулы? – нетерпеливо воскликнула она.

– Ты правда хочешь?

– Да, – со значением ответила Джейн.

– Тогда так и сделаем. В конце концов, раз ты с Робин зимой, то должна быть со мной летом. Нам не о чем спорить. Ты молодчина, Джейн. Вообще, мне кажется, мы оба довольно хороши.

– Папа. – Джейн почувствовала, что не может не спросить: ей хотелось подобраться к сути. – Ты… еще любишь маму?

С минуту стояла тишина. Джейн дрожала. Затем она почувствовала, что папа пожимает плечами, лежа в стогу сена.

– «Роза, что однажды цвела, навсегда умирает»[81], – наконец отозвался он.

Джейн такой ответ не устроил, но она поняла, что продолжения не последует.

Она прокрутила в голове их разговор, прежде чем уснуть. Так папа послал за ней не для того, чтобы досадить маме. Но маму он не понимал. Его привычка… поддразнивать: Джейн она нравилась, а мама, наверное, этого не понимала. Папе не нравилось, что она забыла о нем из-за ребенка.