Апрель, который всё побеждает - Алла Логаева

На начитанных лбах коллег, как по сигналу, брови поползли вверх. Довольные улыбки поплыли не по губам, – воспитанные всё-таки люди, – а по глазам. Зинка взяла на вооружение мощь отечественной классики: значит, в бой выкатывают мощную артиллерию.

Засракуль своё оружие растеряла – увы, защищаться было нечем. Оставалось запрещённое. Плевать! На войне как на войне. И понеслось…

Засракуль сладко потянулась – тонкие браслеты весело зазвенели. Она обняла себя томно, словно припоминала чьи-то нежные объятия, и, поглаживая плечи в дорогом шёлке – подарке чиновника, – весь мёд и весь яд мира влила в свои слова:

– Пусть! Пусть лучше собака кусает! Я её закормлю, Зиночка, не переживай. И мяском закормлю, и колбаской. Ласковой станет на раз.

Будет бегать за мной живее хозяина! Это не похотливая сучка сестра, которую, как ни корми, от кобелей не отбить…

Стало так тихо, что было слышно, как рыжие муравьи тащат по полу рассыпчатые крошки забытого кексика.

Любовь Ефимова вышла из-за шкафов. Она схватилась за спинку кресла. Пальцы судорожно придавили грубый дерматин к спинке. Она смотрела то на торжествующую Засракуль, то на мраморную Зинку, то на испуганно переглядывающихся коллег.

Засракуль вараном наблюдала за Зинкой.

– Вы не должны были этого говорить, – держась рукой за левую грудь, произнесла Любовь.

Было непонятно, к кому именно она обращалась.

Помутневший, исподлобья взгляд Зинки остановился на Любови. Растерявшись, она, Любовь, смущённо молчала, но не уходила. Зинка благодушно ответила:

Всё просто отлично, Люба,

пусть бесятся наши

Штампованные враги[23].

Зинка повернулась к Засракуль:

Мы тоже не будем излишне тактичны

На нашем тернистом пути[24].

Зинка тяжело перевела дыхание. Взгляд оставался спокоен.

– К сестрице моей прицепилась, – проскрежетала зубами Зинка, – так получай! Я её не выбирала, досталась такая, какая есть. И не жалуюсь, никогда не жалуюсь. А ты, Викуша, мужа себе сама выбирала и не имеешь права жаловаться на него, не имеешь! – Зинка, кривляясь, точь-в-точь повторила слова Засракуль, причитаниями часто жаловавшейся на пьющего мужа: – «Такой сильный человек и не может побороть свою пагубную привычку».

Попадание было стопроцентным. В горле Засракуль пересохло, язык намертво прилип к нёбу. Зинка продолжала:

– Не я свою сестру похотливой сукой сделала… А ты, ты, только ты из своего мужика алкаша сделала. Да как ты смеешь его осуждать? – не скупясь, лила желчь Зинка. – Гордишься собой, так знай! Каждый раз, когда ты ныряешь в эту машину, у твоего мужа есть право бочку водки вылакать. Без закуски! Имеет право купаться в этой бочке, да рога увесистые не дают. А моя сестра и ты, – Зинка не сдерживала презрительной улыбки, – два сапога пара, рыбак рыбака видит издалека! Хотя нет. – Зинка задумчиво остановилась, посмотрела оценивающе на Засракуль: – Нет, моя сестра лучше, честнее тебя: она просто дрянь и не рядится в заслуженного работника культуры!

Засракуль в исступлении топнула ногой, вырвала из ровного строя книг толстый сборник французской поэзии. Наверное, он должен был выполнить функцию метательного снаряда, но оказался слишком увесистым. Коллеги на всякий случай отодвинулись подальше от Зинки. Однако тяжесть французской поэзии отрезвила несостоявшуюся метательницу.

Засракуль попыталась впихнуть том на место, но плотный ряд не захотел тесниться. Вдавить книгу не получалось. Засракуль попыталась ещё раз – снова безуспешно. Велеречивую французскую поэзию с бранной русской лексикой запихнули на нижнюю полку.

– Ты об этом ещё очень пожалеешь! – сквозь зубы прошипела Засракуль.

Зинка со злой улыбкой, но уже устало ответила:

– Вы уж определитесь: жалеете вы меня или грозите, что пожалею я.

Вулкан изживал себя. Не сыпался градом, не взрывался оглушающим грохотом. Только выжженная земля. Пустыня.

Пылающая Засракуль ушла, хлопнув дверью. Коллеги разошлись. В отделе остались Зинка и Любовь. Как обычно.

Любовь с укором заметила:

– Зря, Зина, ты так. Не надо было…

Затухающая лава сверкнула последним гибельным огнём.

– Не надо, не надо было, а как надо было?! Как ты? Всё терпеть со смиренной миной на лице? Ты, Люба, меня осуждать не смей! Слышишь, вот тебе точно не надо… Ты ведь сама не ангел, так что проповеди отложи до следующего раза. Я вот одного понять не могу: отчего ты такая дохлая? Ну, бросил тебя муж на заре твоей юности, и что? Жизнь кончилась?! Не тебя одну на этом белом свете бросил затасканный кобель! А ты сына бросила, давно бросила… Что ни спросишь, ничего о нём не знаешь. Спросишь – а ты мучаешься, что же такого ответить, – потому что ничегошеньки ты о сыне не знаешь… Уже и не спрашивает никто. Это хуже предательства… Муж твой тебя обидел, а сын тебе ничего не сделал. А ведь так удобно: вот, жалейте меня, разведёнку обманутую, а я не буду, и точка! Ты предательница, а не твой муж!

Любовь сковал такой холод, что излитая Зинкой лава под ней промёрзла на несколько метров. Кожа посинела, голубые глаза помутнели, сердце в колючем кулаке мороза боялось биться. Судороги прерывистой волной прошли по прозрачному телу. Воздуха не стало. Любовь закрыла лицо руками, закачалась, из груди вырвалось какое-то хриплое бульканье. Она старалась удержаться, но безуспешно. Пытаясь зацепиться за гладкие книжные полки, она медленно сползла на пол. Последнее, что она слышала, – встревоженные голоса, медным эхом отдававшиеся в голове.

– Люба, Любочка, ты чего? – испуганно шептала Зинка.

Зинку оттолкнула завхозиха:

– Какой белены ты сегодня с утра объелась?!

Коллеги приводили Любовь в чувство нашатырём, Засракуль себя – валерьянкой, Зинка – отваром пустырника.

Три женщины в разных кабинетах одинаково устало смотрели в окно, и каждая приняла решение, что уже не вернётся…

Засракуль: «Не вернусь к мужу. Мучаю его только… Давно пора…»

Зинка: «Не вернусь в квартиру, пока там Алиска. Найду риелтора… Мама, родненькая, мамочка, прости, я так больше не могу, не могу…»

Любовь смотрела в окно, но ничего не видела. В голове ещё гудело. Вдруг она засобиралась, спешно схватила свою серую сумку и быстро вышла из библиотеки. Её не остановили.

На улице Любовь, упёршись ладонями в колени, отдышалась. Апрельский ветер укрепил веру. Она выпрямилась и пошла, пошла так быстро, что едва не сбивалась на бег.

Не вернусь…

«А ведь она права, тысячу раз права… Я далеко не единственная и далеко не последняя, кого бросил „затасканный