Апрель, который всё побеждает - Алла Логаева

Когда я помогал тебе сесть в такси, я уже был наполовину мёртв… Мне было так плохо, это не описать никакими словами. Господи, почему я ничего не говорил тебе, Лида, почему не умолял остаться?! Почему я положил твои вещи в багажник, почему позволил тебе вот так взять и уехать?! Почему я не валялся у тебя в ногах, почему не остановил эту жёлтую машину?! Ведь внутри меня всё кричало, билось так, словно кого-то держали долго в плену, пообещали свободу, показали её, дали пожить на воле и затолкали снова в подземелье, ещё более глубокое и мрачное. Я сидел на лестничных ступеньках у своей квартиры и не мог войт и, потому что там никогда не будет тебя. Всё будет прежним без прежнего. Помнишь, как ты сказала: «Невыразимое могут выразить только поэты». В твоей книге я нашёл строки о моём невыразимом:

Я помню, любимая, помню

Сиянье твоих волос…

Не радостно и не легко мне

Покинуть тебя привелось.

Я помню осенние ночи,

Берёзовый шорох теней…

Пусть дни тогда были короче,

Луна нам светила длинней[18].

Лида, Лидушка, знай, что конец этого стихотворения – не обо мне. А…»

Письмо оборвалось. Продолжение было, видимо, на другом листе, который держал в руках Стас.

Денис смотрел на лежащую на коленке бумагу, прочитанное оживляло в нём воспоминания об умершем соседе, и картинка не складывалась. Неужели этот человек – невзрачный, скупой в общении, от которого Денис не слышал ничего, кроме быстрого приветствия, в нелепой коричневой куртке, которая, наверное, старше Дениса раза в три, – написал такое письмо?!

Мысли Дениса прервались: Стас взял письмо отца с колена Дениса.

– Твой отец любил свою Лидушку… Сильно любил. – Помолчав, Денис добавил: – И тебя отец любил.

Стас после последних слов затрясся всем телом. Вдох вместе со слезами вырвался на волю. Кулаком сосед вытирал слёзы, норовившие спрятаться в мелких бороздках первых морщин. Мужчина плакал.

Не зная, какие подобрать слова, чтобы утешить, Денис сказал:

– Стихи красивые…

– Красивые, – согласился Стас. – Нашёл их вместе с письмом и её вещами в коробке. Лиды не стало год назад. Отец ездил, оказывается, к ней, уже в хоспис. Она написала отцу перед… Мне батя говорил, что командировки удачные подвернулись. Мне ни-че-го не говорил о ней. А она жила одна и перед уходом захотела увидеть моего батю… Любила, выходит, его всю жизнь… Он проводил свою Лидушку, а я его – нет…

Сосед замолчал, а потом снова заговорил быстро, горячо. Так говорят, когда хотят исправить то, что непоправимо кануло в прошлое. Когда кажется, что сама мечта об этом даёт шанс на прощение:

– Как бы я хотел всё исправить, господи! Всё бы отдал за то, чтобы вернуться в то время, хотя бы на минуту, на секунду, – я бы всё успел! Я бы успел сказать Лиде, что пирожки у неё самые вкусные, что она лучшая, что придёт отец, тоже самый лучший, и мы будем пить чай все вместе…

По лицу Стаса, его закрытым глазам, полуулыбке было понятно, что воображение ещё рисует обманчивое продолжение слов, но ненадолго… Он открыл глаза.

– Отец любил читать. В одной из книг вчера я прочёл то, что отец отметил карандашом: «Будь бдительным! Не подведи себя в настоящем ради будущего! Когда настоящее станет прошлым, уже ничего не исправить…»

Наверное, Стас хотел продолжить, чем-то завершить свою мысль, но на ступеньках появилась Лена. Она сразу всё поняла и мягко спросила:

– Вы всё ещё сидите?! Стас, квартира пустая, могли бы…

– Да как-то я не подумал… – поднимаясь, ответил Стас. – Да мы уже и расходимся.

– Я оставила в машине сумки. Как знала, что лифт сломается. Принесёшь? – Она протянула ключи.

– Конечно! – пряча глаза, ответил сосед.

Он взял ключи, повернулся к Денису и улыбнулся:

– Спасибо, малец, помог мне. Если что, заходи, не стесняйся – я теперь здесь насовсем.

– Конечно, приходи к нам! – подхватила молодая женщина. – Тебя как зовут? Я Лена.

– Денис.

– Вот и познакомились!

Привелось…

Денис повернул ключ и шагнул в свою квартиру. Чужой мир остался за порогом. Привычный мир встретил Дениса. Сейчас скрипнет пол под ковриком – единственный звук, встречающий хозяина. Сейчас медный колокольчик, зачем-то повешенный на дверь, сообщит, что в ванную кто-то вошёл, а потом вышел.

Денис не мог не думать об отце Стаса, о Василии Егоровиче. И опять та же мысль: «Неужели он, этот незаметный сосед, написал такое письмо? Хотя чему я удивляюсь? Неужели странно то, что он писал письма? Нет, конечно. То, что он так сильно любил? И что в этом странного? Ничего… Нет, нет, я не могу поверить в то, что он так сильно любил. Я всегда думал, что такая любовь бывает только в кино или в книгах… А она жила в сердце этого обычного человека тут, за этой стенкой. И такая сильная, что сердце не выдержало».

Денис вспомнил пожелтевшее письмо в своих руках. В груди защемило. «Как счастливы могли бы быть Василий Егорович и его Лидушка, если бы не сын! Родной сын… Как же так?! Эх, Стас, Стас, что же ты наделал?.. Пекли бы пирожки, пили бы чай, читали бы стихи…»

«У моего отца могла бы быть другая жизнь…» – Денису открылось страшное будущее: с этим Стасу придётся жить всю жизнь! Чужая ноша заставила Дениса поёжиться.

«Ничего не изменить. Не будет ни пирожков, ни чая, ни стихов… Никогда. Такое страшное слово – оно хуже приговора.

Какое стихотворение было в письме! Ни за что бы не поверил, что сосед читал стихи, любил их. Надо же! Так просто написано, а проходит сквозь тебя, как ток. Как в нём говорилось? Кажется, так: „не радостно и не легко мне покинуть тебя привелось…“

Да, „привелось“. Это слово… Какое-то фатальное. „Привелось“ – да, роковое слово и опять странное. Горькое. Нет, оно даже жуткое. „Привелось“… Никто не вёл, не подталкивал, а пришлось – самому пришлось. Без нажима.

„Привелось“… Оно о бессилии. Хочешь изменить, но уже нет в мире сил для этого. Вот так привелось.

Можно ли выбрать между сыном и любимой женщиной?! Привелось выбирать… Именно „привелось“.

А мой отец? Ему привелось? Или было по-другому?»