Апрель, который всё побеждает - Алла Логаева

я ложь назвала ложью? Не придумала эвфемизма для самого натурального неприкрытого вранья? Я остановила лгунью и сказала ей об этом прямо, а не завуалировала ложь. Это разве не тот урок правды, который так нужен детям?! – Анна Андреевна ждала ответа на вопрос.

Директор ответила не сразу:

– Урок нужный. И правда нужна. Но не такой урок и не такая правда.

Анна Андреевна не сдавалась:

– Объясните, чем эта правда не такая? Разве правда не одна? Есть какая-то другая?!

Повисла долгая пауза. Наконец тишину нарушил голос Евгении Станиславовны:

– Анна Андреевна, вы взрослый человек, и я скажу вам прямо и очень честно. Мне, как директору, нужна одна правда – правда без последствий. Больше никакая! Понимаете?! Ведь понимаете, отлично понимаете. У всех своя правда. Мать Фроловой права: её дочь при всём классе унизили. Вы унизили. Вы правы в том, что остановили ложь, но инструмент выбрали спорный. Да какой там спорный – неверный, даже антипедагогический! Мы уже обсуждали с вами это.

– Евгения Станиславовна, случай с Фроловой на моём уроке и драки – это разные проблемы. Но везде одна правда, пусть она вам и не нравится. Речь о справедливости! Если ты обманул, ты должен ответить! Если ты довёл дочь до больницы, ты должен ответить! Если ты унижаешь человека и получаешь удовольствие от этого, то ты обязательно должен ответить!

Евгения Станиславовна отреагировала мгновенно:

– Да, должен ответить, и отвечать будет, знаете, кто?! – Директриса действовала на опережение и сама сказала: – Школа! Только школа, и никто другой! Анна Андреевна, разве вы до сих пор ещё не поняли правила игры?! Не поняли, что мы в такой системе, где все роли чётко обозначены. Школа уже не светоч разума! Школа сейчас не творчество, а исполнение. Нас давно записали в образовательные услуги! Да, слово «услуги» убрали, а оно, слово, – сами, как специалист, а вы хороший специалист, прекрасно знаете, – слово – стреляный воробей: вылетело, уже не поймаешь! Уже выросло не одно поколение родителей, в чьих головах «школа» – это «услуга» наравне с парикмахерской, химчисткой, магазином и далее вниз по списку. А в услугах закон злой: клиент всегда прав…

Евгения Станиславовна, тяжело дыша, остановилась. Анна Андреевна ничего не смогла возразить. Директриса, переведя дыхание, продолжила:

– Да, Коренковы довели дочь до больничной койки. Факт. Правда! Но они никогда в этом не то что публично, себе не призна ются. Они будут искать того, на кого переложить позорное бремя поражения. И кто это будет? Кто будет стоять у стенки?! Школа, мы с вами, Анна Андреевна. Школа, мы с вами замучаемся оправдываться! Почему школа не заметила склонность ребёнка к суициду? Где была психологическая служба? Директор? Завуч? Классный руководитель? Где?! С родителей не спросят, а если спросят, то не так, как с нас с вами. И виноватым останется кто? Догадайтесь с первого раза! Родители или школа? Ребёнок или учитель? Кого привлекут к большей ответственности?! Ответ один: школа, школу, кроме неё, никто не виноват, и ни с кого другого не спросят. Вот правда… Она одна…

– Евгения Станиславовна, но ведь так не может продолжаться вечно. Почему мы, учителя, последние во всех пищевых цепочках?! Надо менять отношение к школе, к себе! Бороться!

– Надо, но силёнок не хватит. Понимаете?! Не хватит. Шансов и ресурсов нет у нас от слова «совсем». Хлипкая школа на этом ринге. Её каждый плевком на землю уронит. А уж эти… Ну, подумайте сами, Коренков – инвестиционный банкир, у Горельского мать в прокуратуре не последнее лицо, а Фролова – просто скандальная хамка, для которой браниться что рядиться… Им всем нужно сохранить лицо, и если для этого нужно будет нас вывалять в грязи, протащить по всем мерзким лужам, то они не остановятся.

Я за тридцать лет директорства не припомню ни одного случая, чтобы суд, общественность, да даже наше министерство вставали на защиту школы. Ещё сверху надают. Поэтому, Анна Андреевна, проще и спокойнее помочь им сохранить их же лицо… Понимаете? И не наше дело, какое это лицо. Тогда все в безопасности: школа, родители, дети виноватые и… – Директор, помолчав, добавила: – Невиноватые тоже. Они особенно, Анна Андреевна…

Анна Андреевна не знала, что ответить. Если бы Роден в эту минуту искал прообраз для нового «Мыслителя», то лучший пример для воплощения замысла сидел здесь, в маленьком кабинете, на узком деревянном стуле.

– Что же мы за школа, если не хотим отличить правду от лжи?! Как же тогда защитить её? – спросила Анна Андреевна.

Евгения Станиславовна взяла папку и вытащила оттуда лист бумаги.

– Читайте. Сегодня утром пришло. До драки.

Анна Андреевна взяла документ, стала читать. Прочла. Отложила лист. Справилась с дыханием.

– Я готова к последствиям – любым, настаиваю на этом. Но, Евгения Станиславовна, я не откажусь ни от одного слова, сказанного тогда. – Анна Андреевна помолчала и твёрдо добавила: – Я не просила прощения тогда, вы помните, и не стану в этот раз. И ни одна сила в мире, Евгения Станиславовна, не заставит меня извиниться перед Фроловыми. Слышите: ни одна… Ни перед дочерью, ни перед её матерью.

– Я вас услышала, Анна Андреевна, и поняла. Не сомневайтесь. На том и разойдёмся, уже поздно, – ответила директриса.

Анна Андреевна вышла. Евгения Станиславовна отыскала среди бумаг телефон.

– Екатерина Николаевна, добрый вечер. Вы уже подали список вакансий на следующий год? Нет? Вот и чудненько. Есть изменения. Готовы? Добавьте ещё одну вакансию: нам потребуется учитель русского языка и литературы. Нет, вы не ослышались, – все детали завтра. Хорошего вечера!

Дневник и ничего не получается

Руки Дениса дрожали, пришлось приложить силу, чтобы открыть чёрный блокнот. Непослушные пальцы не сразу нашли последнюю запись. Вот и она. На следующей странице, в левом углу, Денис поставил цифру 18. В правом – а2.

В голове яркими пятнами проносились картины дня. Слова и угрозы директора не в счёт.

Нет, не слова, а образы хаосом теснились в его голове. Случившееся и предполагаемое, осознанное и отвергнутое, запечатлённое памятью, освободившись, беспорядочно толкаясь, возникало в сознании то пёстрыми, то мрачными картинами.

Он взял в руки карандаш. Отложил. Снова взял и снова отложил. Рисовать не получалось. Хаос рвался наружу.

Бестолковый хаос! Дай минуту покоя своему освободителю! Минуту, чтобы начать… Отзови электричество в руках! Усмири кипящий котёл в голове! Подави шёпот и вопли! На минуту, всего лишь минуту!

«Нужно что-то нарисовать. Нарисовать сейчас. Иначе меня разорвёт…»

Неподвижный Денис. Зовущий блокнот. Дрожащий карандаш.

В дневнике