Апрель, который всё побеждает - Алла Логаева

– В сё это время я говорил только с ней, не просто говорил, а хамил, придирался, унижал, а с отцом – молчал. Только когда напился, я с ним заговорил, потом пришла она, я и к ней прицепился, что говорил, не помню – помню, что меня ещё рвало фонтаном и отец поволок меня в ванную, потом в постель. Когда проснулся, никого не было. Не было и её вещей – ничего: ни зубной щётки, ни всяких баночек, ни смешных тапок с котами. Больше я её никогда не видел. Как я, дурак, тогда радовался – победу праздновал! Над кем? Над родным батей?! Над ней?! – Стас опустил голову, ещё сильнее сжал её и, качаясь всем телом, продолжил: – Я её не видел больше никогда, даже имя забыл… А теперь нашёл письмо… Батя, мой батя… Какая же я сволочь, я и забыл, что оболгал её перед ним. Он ни разу… Слышишь, ни разу об этом не обмолвился…

Сосед подавился воздухом, слова застревали где-то у горла, заваливались, но Стас не сдавался:

– Я скотина, эгоистичная скотина, я отнял у отца возможность быть счастливым: с этой женщиной у него могла быть другая жизнь… Понимаешь? – Стас повернулся к Денису и жарко, как помешанный, заговорил быстро-быстро: – Совсем другая… Радостная… Мой батя жил бы рядом с любимой… Дольше прожил бы… Дольше! Наверное, у меня мог бы быть братишка – уже взрослый, как ты! Я бы с ним в гараже машину чинил или мотоцикл. Я в компах разбираюсь, его тоже научил бы. А если, например, сестрёнка, я бы её на плечах катал бы, я бы ей бантики и платьишки покупал, а кружил её так, что она… – Сосед улыбнулся, но помрачнел в ту же минуту. – Что же я наделал?! Ему так повезло с ней, с Лидой, а я всё разрушил… Понимаешь?

Денис посчитал, что его спрашивают, поэтому сразу, не подумав, от неожиданности ляпнул:

– Нет, не понимаю!

Сосед рванул к себе сумку, вытащил исписанный лист бумаги и потребовал:

– Читай, сразу поймёшь! Ну, чё застыл, читай!

Он впихнул листок в руки Дениса, потом вырвал, пробежал по нему глазами, перевернул и, ткнув пальцем, требовательно произнёс:

– Отсюда всё поймёшь!

Денис побоялся ослушаться, поэтому разгладил на коленке помятый листок, – видимо, его читали уже не один раз, – и стал читать. Ровный почерк не сопротивлялся, чернила чуть посветлели, но понять можно было всё:

«…Лидушка, колокольчик мой Лидушка, прости меня, прости. Я обещал тебе так мало, но и из этого малого дать не сумел ничего. Моя самонадеянность это, или слепой оптимизм во мне вдруг очнулся. Но весь этот месяц я надеялся, жил мечтой, что приду домой, а там всё как-то чудесно сложилось. Как в сказке: меня ласково встретишь ты и радостным из комнаты выйдет сын. Простая формула счастья мне не поддалась. Не вышло. Хоть убей, не могу понять, почему не вышло… Ведь все мечтают о счастье! И по теории счастливыми могли стать все: и ты, и я, и мой сын… Ведь это большое счастье – найти человека до такой степени родного, что ты чувствуешь, что ему без тебя и тебе без него уже пусто, страшно, одиноко, попросту нельзя…

Через что я заставил тебя пройти! И ты не о таком мечтала. Прости, прости, трижды прости, что заставил тебя страдать весь этот месяц, прости меня, что заставлял тебя верить в мою глупую веру. Лидушка, ты поняла больше раньше меня. Я не знал ещё тогда, какая ты мудрая и светлая, – догадывался, но не знал.

Светлая, родная, прости моего сына. Я верил, что как отец я добился чего-то хорошего. И тут мимо… Как мне стыдно! Всё, что он о тебе наговорил, знаю, неправда. Я должен был защитить тебя от его лжи, но я молчал. Почему я молчал?! Ведь чувствовал – нельзя молчать, а молчал. Прости меня, предателя, прости, но можно я хоть попытаюсь немного себя оправдать…

Лида, я впервые видел своего сына пьяным, а тебя – кричащей. Не думай, что я вдруг бросился упрекать тебя. Виноват только я. Ты должна была кричать, топать ногами от такой несправедливости. А я должен был остановить Стаса. Лида, в тот момент у меня перед глазами было лишь одно: два самых дорогих мне человека мучаются и страдают то ли по моей воле, то ли по моей вине.

Я не знаю своего сына, а думал, что знал. Я думал, что хорошо подготовил Стаса к твоему появлению, так старался и не сумел. Его молчание – такое унижение, а твои слёзы… Да, Лида, я знал, что ты по ночам плакала в ванной, – я притворялся спящим, не спал я. Эти слёзы говорили мне о моём бессилии. Лида, я уже не знал, как поступить, не понимал и ничего не мог предложить ни тебе, ни сыну.

Однажды я случайно подслушал разговор женщин-коллег обо мне: кто возьмёт, мол, его такого, да ещё с прицепом. Такая обида затаилась во мне за себя, а ещё больше за сына, затаилась и колола. Что в нас не так? Какая-то боль присоседилась от этих слов, и внутри меня неверие в себя тихо срослось с недоверием к себе: «Вряд ли ты, Василь Егорыч, сможешь встретить не только женщину, способную полюбить тебя, но и женщину, способную стать матерью Стасу…» А потом пришла ты, и обида разбилась на осколки, сомнение растаяло и утекло прочь из сердца. Спасибо, родная, спасибо за это…

А я?! Я ничего не дал тебе взамен.

Когда мы собирали твои вещи, я спрятал одну твою книгу – задвинул втихаря за кресло. Прости, украл, получается, украл частичку тебя для себя. Я чувствовал, что всё в последний раз, бесповоротно. Я не увижу тебя, и у меня ничего не останется от тебя. Мне нужна была ты, поверь, только ты, никто, кроме тебя – моего колокольчика Лидушки, звонкого, нежного. Я не мог не оставить у себя частичку тебя, твоего, поэтому украл.

Прости меня ещё и за это… Когда ты уронила стул, я сдуру попросил тебя быть потише, чтобы не разбудить Стаса. Он был так пьян, что не проснулся бы и от выстрелов ста заряженных пушек. Ты задержала на мне взгляд, и я не смог тогда его понять. Понял, дурак, позже. Ты уходила, уходила насовсем, а я боялся разбудить сына. Я будто показал, кто мне дороже… Лида, смогу ли тебя переубедить теперь, но поверь: и Стас, и ты