Апрель, который всё побеждает - Алла Логаева

Трубка замолчала. Денис так прикусил губу, что снова выступила кровь. Он молча отдал трубку охраннику и быстро вышел из университета.

«Я помню, любимая, помню…»

Денис поднимался по лестнице. Ему это было необходимо: в последнее время он старался так измотать себя, чтобы меньше оставалось сил, чтобы можно было просто повалиться на кровать и уснуть, если удастся…

– Ну зачем ты так… Нет твоей вины… Ты был ребёнком… – утешал женский голос.

– Я был эгоистом, Лена, и не просто эгоистом, а маленьким гадёнышем, ведь я всё понимал, но мне хотелось, чтобы всё было по-прежнему, так, как я хотел… – не соглашался мужской.

– Родной… – не останавливался женский.

– Лена, иди, слышишь, ты опоздаешь, – ещё мягко, но уже с возражением перебил мужской.

– Потерпит… – не сдавался женский.

– Я норм, Лена, норм. Посижу малёк и вернусь. Ключи у меня есть. Иди, пожалуйста, мне нужно здесь посидеть одному. Иди, Лена, иди, – отвечал мужской, добавляя к возражению чуть более высокую нотку раздражения.

Женский голос нотку уловил, отступил и согласился:

– Хорошо, но я быстро вернусь! Только ты не сиди здесь долго…

Денис дошёл до голосов. Это оказались соседи по лестничной клетке, точнее, мужской голос был соседом Стасом, а женский – подругой соседа, её Денис видел несколько раз, но имени не знал. Женщина уходила. Но Денис успел поздороваться.

У Стаса месяц назад от инфаркта умер отец – тихий мужчина, рано овдовевший и всю жизнь проработавший в конструкторском бюро на заводе. Умер неожиданно и незаметно: на работе ему стало плохо, вызвали скорую, отвезли в больницу, через несколько дней его не стало.

Стас в это время жил отдельно, правда недалеко. К «предку своему» приходил не редко и не часто, по случаю, да и зачем: Василий Егорович был ещё не старым человеком, сам со всем справлялся – ему не было и шестидесяти.

Стаса вызвали из командировки организовывать похороны. Для сына и соседей эта смерть стала потрясением. Никто и не знал, что Василий Егорович был в больнице. Соседка с нижнего этажа, тётя Соня, сокрушалась: «Жалко Васю, умер, и никого из родных не было рядом».

Денис остановился перед Стасом. Стас сидел на ступеньках, занимая почти всю ширину пролёта. Пройти можно было, но рядом лежали его вещи: куртка, жестяная банка, сумка, телефон. Перешагивать через них было неловко и как-то неприлично… Сосед понял, в чём дело, подтянул к себе только сумку и спросил:

– Ты же Денис? Из сто шестнадцатой квартиры?

– Да.

– За дело дрался?

– Да.

– Помнишь меня?

– Да.

– И я тебя! Садись, Денис, поболтаем по-соседски, по-мужски.

Денис сел. Понимал, что надо сесть. Сосед, не глядя на Дениса, начал:

– Батя мой умер. Умер… Говорю, понимаю и всё равно не верю… Похоронил батю, а не верится, и всё тут… Странно это… Ведь ты никогда не думаешь о том, что родители могут умереть. Знаешь, что это произойдёт когда-то в будущем, но вот так, неожиданно… Мне двадцать восемь, отцу было бы пятьдесят девять, было бы летом…

Он вздохнул, взял банку, глотнул. Предложил Денису, Денис отказался.

– Правильно, – одобрил сосед, – да я ещё и не должен тебе предлагать, по закону… Я напился первый раз в тринадцать лет. Назло бате напился: пить не хотел, но пил, давился через силу, чтобы ему плохо было. Отец пьяных не любил… Он сам не пил никогда, только в гостях – в гостях чуть-чуть и то лишь для того, чтобы на него внимания не обращали из-за этого. А я нажрался… Нажрался, – со злобой надавил на это слово Стас, – потому что батя решил жениться. Привёл женщину, такую же тихую, как он. А я прямо взбесился…

Он хотел глотнуть. В банке ничего не было. Стас запрокинул голову и стал трясти банку над открытым ртом. Упало несколько капель. Их хватило, чтобы продолжить:

– Я ей жизни не давал. А она старалась, очень старалась, и меня это заводило ещё больше. Однажды она напекла гору пирожков – моих любимых, с картошкой. Встречала меня на пороге такая довольная. Говорила так беззаботно, что сейчас будем вдвоём чай пить… А я сердито так прошёл на кухню и стал набирать пирожки с блюда в пакет. Она обрадовалась, спросила, не для друзей ли я набираю. А я ответил, ответил грубо, зло, что для собак набираю бродячих, что во дворе бегают. Она посмотрела на меня, не растерялась, молодец, вытащила из морозилки курицу, положила рядом с пирожками и сказала, что собаки мясу будут больше рады. Я взял и курицу…

Стас замолчал. Денис слушал. Ему стало жалко женщину, жалко Стаса – не того, из воспоминания, а того, кто сидел рядом с ним сейчас и так безжалостно о себе рассказывал. Сосед спросил:

– Ты своего отца знаешь?

Денис опустил голову и отрицательно покачал ею.

– Прости, пацан, спросил, потому что не видел его ни разу, но всё время думал, что ты к нему ездишь на выходные или как-нибудь так… – помягчевшим, почти извиняющимся голосом пояснил Стас.

Такая мягкость после резкости толкнула Дениса на откровенность.

– Отец бросил мать беременной, у меня даже его фотки нет, и как выглядит, не знаю. Мать о нём ничего не говорит, только рассказала, что он забрал всё, даже свои фотографии, ни одной не оставил, – ответил на извинения Денис.

– Козёл! – сухо и жёстко вынес приговор Стас.

Денис промолчал, а потом зачем-то спросил:

– Пирожки на самом деле собакам бросил?

– Нет, с пацанами на футбольном поле сожрали всё до последней крошки. Пацаны пирожки хвалили, говорили, что вкусные. Да, были вкусные… Собакам курица досталась, да и не собакам, а только одной – бегала у поля одна шавка, худющая такая, с рваным ухом, ей и повезло. Схватила и побежала боком – боялась, что отберут. А потом на радостях так понеслась, что смех взял. У неё был хороший день тогда…

Хлопнула дверь. Денис и Стас замолчали. Но кто-то торопливо пошёл не к лестнице, а к лифту.

– Отец тебя ругал за пирожки? – спросил Денис.

– Нет, он вечером хотел со мной поговорить, но я… – Сосед запнулся, глаза застыли, левая щека задёргалась так, что очки затанцевали. – Я… – Стас сглотнул и продолжил: – Я наказывал его молчанием. С самого первого дня, как он привёл Лиду, я с ним не разговаривал: смотрел ему прямо в глаза не мигая, слушал, но ни слова – веришь? – ни слова в ответ.

Стас сжал руками голову так, словно хотел выдавить из