Апрель, который всё побеждает - Алла Логаева

Не Зинкин день. Она и крохотная искорка – перевес не в её пользу. А тут вулкан!

Сейсмографы в головах коллег подавали верные сигналы: случилось что-то дурное, и все без пояснений и детективов догадывались, что именно.

Магматический очаг мог зародиться в душе воспитанной Зинки только по одной причине – младшая сестрёнка Алиса. Алиска – вместо головы редиска, как в минуты негодования называла её старшая сестра, была на редкость красивой, ошеломляюще красивой. Но, как считала Зинка, красота давно отняла у сестрёнки всё остальное и ничего, увы, не прибавила.

Коллеги жалели Зинку, потому что были в курсе всего: Алиска нигде не училась, нигде не работала, пропадала подолгу в каких-то сомнительных компаниях. Сестричка не гнушалась воровать деньги из их общего бюджета, не заботясь о его пополнении, приходила навеселе к Зинке на работу выяснять отношения. Алиска, по её же словам, жила «по полной программе, по полному списку», не пропуская в нём ни одного пункта.

– Да, я прожигательница жизни, – с гордостью заявляла она о себе, – и все мне молча завидуют!

Сегодня, видимо, Алиска перешла последнюю грань. Раскалённая магма внутри Зинки, насыщенная спёртыми, отравленными газами едких Алискиных слов, неотвратимо пробивала себе путь на поверхность. Ослабевшая от ежедневных взрывов и глубинных толчков, бронь Зинкиного самообладания дала трещину. Зинкино лицо, предательски красное, свидетельствовало: до извержения остались считаные секунды…

Надо отдать ей должное: она всегда держала себя в руках и никогда не срывалась ни на коллегах, ни на читателях. Ей сейчас требовалось одно: физически уломать свою боль, передвигая что-то большое, увесистое. Выполняя подобную работу, она изнуряла себя до такой усталости, что успокаивалась.

– Не мешайте, пусть сублимация энергии сделает своё дело, – предупреждал коллег седой архивист.

А ещё Зинке нужен был кто-то, кто в очередной раз выслушал бы её и смирил с мыслью, что Алиска – это её крест. Крест, никто не сомневался, большой и тяжёлый: Зинка обещала умирающей матери заботиться о сестре. Мать болела долго и тяжело. А Алиска то с одним, то с другим кавалером всё это время отдыхала где-то в Крыму, потом на Кавказе. «На похороны не приеду, даже не сообщай мне», – предупредила Алиска Зинку.

Самая большая трудность заключалась в том, чтобы заставить Зинку рассказать о случившемся. Нелегко о родном человеке говорить дурное даже тем, кого давно и хорошо знаешь. Есть в этом какая-то неловкость, особое замешательство. Ради душевного освобождения требуется рассказать самое неприглядное, чего родной человек не должен был делать по умолчанию, но сделал! Нет, не сделал, а нагадил так, что, кажется, никакая сила не заставит простить…

И всё же потом боль притупляется, самые тёплые воспоминания горячо шепчут о великодушии и прощении, и Зинка прощала! Куда деваться! Ведь родная кровь! Потому теплится неубывающая, растущая из тёмных глубин сердца надежда, что вот это было в самый последний-распоследний раз, что дальше уже просто некуда катиться, что всё обговорили, что всё понято, что признали свои ошибки и осознали свою неправоту, слезами и словами вымолили прощение, дали нерушимые клятвы… Пусть даже только до следующего раза…

А потом становится стыдно перед тем, кому всё это рассказал. Где-то в той же глубине ворочается досада на самого себя, что надо было перетерпеть, перемолчать, пересилить себя – утряслось же! – и теперь как-то стыдно смотреть в глаза тому, кому доверился, открылся. Зачем обременил его своей заботой, зачем наплескал ему сполна своей печали, зачем сделал всё так, что сейчас и взглянуть на него совестно?!

Зинка была гордой, она стыдилась того, что все знали о её сестре. Вряд ли бы кто и узнал: Зинка глухо, по-партизански, даже героически, носила всё в себе. Но однажды Алиска, далеко не трезвая, но ещё не совсем пьяная, с подругой, пришла в библиотеку «выяснить пару моментов», и всем всё стало понятно.

Тогда состоялось первое извержение вулкана. Феерическое, с бешеным землетрясением, потоком обжигающей лавы слёз, выбросом отравляющего пепла упрёков на высоту всех этажей городской библиотеки.

Зинка срывающимся на стон голосом умоляла сестру уйти, а та ни в какую. Просьбы возымели обратный эффект: Алиска, зрелищно качаясь на фальшивых лабутенах, глумилась над сестрой. Вместо головы редиска с высоты кричащей шипованной красноподошвенной платформы швыряла обидное, хлёсткое… Смакуя детали, припоминала дурное, рассказывала с хохотом и кривляньем интимные подробности из быта сестры, обзывала «библиотечной крысой», «дохлой пиявкой», грозилась превратить её скучную жизнь в «фейерверк» и продать свою долю в квартире бандитам, если Зинка тут же не выдаст ей необходимую сейчас сумму.

Хотели вызвать полицию, но Зинка бросилась к начальнице и заплакала так, что охранник, совсем мальчишка, опустил трубку. Никто не знает, что повлияло на Алиску больше: слёзы сестры или угрозы полицией, – но она согласилась выйти во двор. Там, в тени плакучей ивы, Зинка, неизвестно когда успевшая схватить свою сумку, вытащила из кошелька какие-то деньги, и Алиска, затолкав купюры в тесный топик, поправила двумя руками тяжёлую грудь, небрежно, но великодушно приобняла сестру, потрепала её по плечу – мол, не дрейфь, всё в шоколаде, всё срослось! – и убралась восвояси.

Тогда ничего не подозревавшая Зинка выпустила злобного джинна из бутылки. Теперь, когда Алиске нужны были деньги, она просто приходила к библиотеке, а Зинка просто выходила из неё с деньгами…

После первого визита сестрички Зинка заперлась в подсобке и просидела там весь остаток дня. Все ушли, осталась только Любовь Ефимова. Она, пережившая предательство, раненная этой болью и всё ещё не отошедшая от неё, понимала: нельзя оставлять Зинку одну.

Любовь постучала в подсобку и робко попросила:

– Зина, Зинуль, ты же слышишь меня, открой дверь… Пожалуйста…

За дверью молчали. Любовь снова постучала и снова повторила свои слова:

– Зина, открой дверь, я не уйду, пока ты…

Не сразу послышался шорох, шум, в подсобке встали с пола и подошли к двери. Клацнула капризная щеколда, дверь приоткрылась, но не распахнулась. Любовь толкнула старую провисшую дверь и увидела Зинку. Она стояла спиной. Помятая юбка, чёрный пиджак, собрав всю паутину и пыль угла, посерел, на полу потёртая сумка, туфли и скомканный шарф.

Зинка упёрлась головой в шкаф так, словно ей было необходимо именно лбом сдвинуть его с места. Она что-то бормотала. Бормотала тяжело и как-то необычно: со вдохом спина будто поднималась только для того, чтобы с выдохом с силой вынести из себя слова. Любовь прислушалась и похолодела. В бормотании пульсировало только одно:

– Ненавижу… ненавижу… ненавижу…

Любовь обняла узкие