ЖИЗНЬ ЖЕ... - Александр Васильевич Етоев

не бывает. И голова прирастёт, и козёл опять превратится в деда. Помните, в «Сивке-бурке»? «Влез Иван коню в правое ухо, а в левое вылез и сделался таким молодцом, что ни вздумать, ни взгадать, ни пером написать». Вот и у меня в сказке тоже. Только вместо коня козёл. - Бабка пнула сапожищем по кочке. - Да, тяжелое это дело быть автором и героем одновременно!

Она ещё раз пнула по кочке и сунула руку за спину.

Вот тут-то и произошло чудо. Настоящее, без «улюлю» и «засахарю».

Бабка вынула руку из-за спины, в руке был просвечивающий мешок, а в мешке лежал ноутбук. Тот самый, хорошо всем знакомый, принадлежавший писателю-сказочнику. Горб за бабкиными плечами исчез, будто его и не было.

- Мамочки! - воскликнула Улька. - Она его по-настоящему съела. Бедненький писатель Горбушкин!

- Бросьте, - сказала бабка. - Никого я не ела и даже не собираюсь есть.

И прямо на глазах у ребят сотворилось другое чудо. Бабка сдёрнула с головы колпак. Оп-ля-ля! Перед ребятами стоял и улыбался невесело писатель-сказочник Лев Горбушкин.

- Ну вообще-то я давно догадался, - сказал Коровин. - Ещё тогда, когда вы объявление клеили.

- Неужели? - спросил писатель. - И в чём же была моя непростительная ошибка?

- В том, что вы неправильно клеили, без клея и вверх ногами. Да, кстати, где ваша шляпа и лакированные ботинки?..

- Шляпа, ботинки... - перебил Коровина Пашка. - Ну что ты придираешься к пустякам? Пусть лучше писатель Горбушкин скажет, зачем козлу пристяжное вымя? Какой в нём смысл?

- Это просто, - сказал писатель. - Купил козу, а оказалось, она козёл. Мне его цыгане продали. Гришку знаете, который зелёнкой мажется? Его родственники мне его и продали. Я подумал, почему не использовать? Почему не вставить в сюжет? Всё не так обидно, что обманули.

Тут писатель схватился рукой за сердце. Козёл, жевавший кору берёзы, оторвался от своего занятия и посмотрел на него участливо: если, мол, нужна помощь, сердце там, инфаркт, то да сё, обращайтесь, домчу, как «скорая».

Но писатель не это имел в виду. Схватись за сердце, писатель хотел сказать: «Но вы ж поверили? Хоть на секунду, но вы ж поверили? Ну скажите, что вам стоит сказать? Я писатель-сказочник, я хочу, чтобы люди жили, как в сказке, а не по тому сюжету, который предлагает им жизнь. В жизни мало остроты, приключений, и я для вас всё это придумываю, как умею. Клад, колдунья, домик в лесу, заколдованный козел и так далее».

Ничего такого, конечно, он не сказал. Потому что не пристало писателю жаловаться на своего читателя. Ну, хотел сделать сказку былью, не получилось. Не унывай, продолжай эксперимент дальше.

Словно угадав эти мысли, Пашка вытащил из кармана ключ.

- Вот, возьмите, - протянул он его писателю. - Нам он больше не нужен, а вам, я думаю, пригодится.

Лев Горбушкин принял от Пашки ключ.

- Ключ возьму, - сказал он, пряча его в карман. - Он в Писательской слободке запирал сарай со старыми книгами. Сказки, подвиги, приключения... В общем, то, что сейчас не пользуется читательским спросом...

Мальчики, пойдемте домой, - перебила его Ульяна. - Есть так хочется, что весь живот ссохся. Суп в пакетах, лапша «Доширак» - ведь когда они ещё сварятся. Так и с голоду помереть можно.

- Суп? Лапша? - удивился писатель-сказочник. - А вы едите сырую репу? Нет? Так непременно попробуйте. Думаю, что если вы в неё вникнете, то узнаете много чего полезного.

НЕБЕСНЫЙ САМОКАТ

Решил Валька покататься по небу, взял небесный самокат и - покатил.

Ехал долго, многие километры, и всё тучками, облаками, остроугольными гусиными клиньями. Осень была, гуси на юг летели.

Самокат был не то что новенький, но вполне ничего, годный. Шины, правда, были неменянные - зимние, с позапрошлой ещё зимы.

Катит Валька, посвистывает, смотрит сверху вниз на планету. Вон знакомый третьеклассник Серёга вяжет чей-то хвост собачий морским узлом.

- Эй, Серёга, ты чего животное мучаешь?

Тот не слышит, продолжает вязать свой узел.

Ладно, думает Валька грозно, вернусь обратно, поговорю с ним как мужчина с мужчиной.

Смотрит Валька, крыши внизу, а по крышам воробьи скачут. Видит Валька - за трубой кот, хочет воробьятинкой поживиться.

- Ну-ка, брысь! - кричит он коту.

Кот не слышит, подкрадывается, облизывается.

Сунул Валька руку в карман, вынул из кармана монету, бряк её с размаху о кровлю. Воробьи, как один, фьюить - перелетели на соседнюю крышу. Кот с досады сверкнул зубами, ну а что ему ещё остается, кроме как зубами сверкать.

Едет Валька по небу дальше. Проезжает над красным лесом, это клёны в лесу краснеют. Проезжает над жёлтым лесом, здесь уже не клёны, а ясени. Вот леса вечнозелёные, хвойные, тычут в небо колючим пальцем.

Едет он над Африкой, над слонами, над Антарктидой, над трещинами во льду. Машет сверху тюленям и тюленятам, белым мишкам левым глазом подмигивает. Видит - ух ты! - в океане корабль, а на палубе матросы танцуют. Флаг российский, привет своим!

Глянул Валька на соседнее облако, а там Бог на табуретке сидит. Курит трубку; пока ангелы не застукали. Пых - колечко, пых - другое, пых - третье. Увидел Вальку, закашлялся, засмущался. Спрятал трубку куда-то за табуретку, взгляд отвёл, сопит, как котёнок.

Уже солнышко зевает на западе, значит, скоро ему, красному, баиньки.

Уже первый гусиный клин сложил крылья в тростниках Нила.

Уже холод забирается под рубашку.

Валька бросил последний взгляд на вертящийся под ногами глобус.

- Хорошо-то как, - сказал он.

- Хорошо-то хорошо, - сказал папа, - только завтра тяжёлый день, завтра у тебя сочинение. Ты хоть тему придумал, о чём писать?

- Ну конечно, - ответил Валька и направил самокат к дому. - Про гусей, про Африку, про тюленей. Как на палубе матросы танцуют. Про планету, на которой живём. Я придумал, папа, не беспокойся.

ВОЛШЕБНИКА ВЫЗЫВАЛИ?

В прихожей промурлыкал звонок.

- Волшебника вызывали? - раздался голос из-за железной двери.

Мама посмотрела на папу. Тот вздохнул обречённо:

- Вызывали, - и загремел замком.

Волшебник был худосочный, в редких островках бороды, окаймлённых прыщеватой трясиной, и лицо имел с кулачок. Плюс на это сморщенное лицо он напялил почему-то очки. Бухгалтер какой-то, а не волшебник, прости господи, вернее, черт побери.

- На что жалуетесь? - спросил бухгалтер... то есть, извините, волшебник,