Поколение М - Борис Акунин

сердце — ёлки, не к добру такой знак. Ведь Игорь не в командировку едет — на войну. А что если прилетит украинский дрон, или просочится диверсионная группа, да и просто — вокруг полно отморозков с оружием, папаня же их и вооружил.

Потому Валерий Тарасович и подключился к странному мероприятию. Проверить — не знак ли это, не предостережение ли судьбы.

Слушал, как Жанна вещает с того света, думал: права Мышкина, всё суета сует, никуда мы от смерти не денемся, но пока мы здесь, пока живем, надо не ныть, не стращать себя, а жить на полную катушку. Наслаждаться небом, деревьями и всем остальным.

Если это и был знак свыше, то очень своевременный. Укрепляющий душу.

Смотрел Валерий Тарасович в основном на Лиду.

Думал: судьба умнее меня. Знала, что такая в спутницы жизни не годится. Не для того рождена, не для того создана. Невозможно представить, чтобы она, как моя Ирина, заботливо собирала в дорогу, говорила: это сумка для тебя, там смена белья на случай, если все-таки переночуешь, вот здесь лекарства, не забудь вечером выпить капли от запора, а это сумка для Игорька, не доверяю я его Асе, у нее ветер в голове.

Вот какая должна быть жена. А Лида что? Как картина в музее. Полюбоваться, ощутить тягу к Прекрасному.

Монитор кстати похож на зал в Третьяковке. Врубелевские картины, на которые вчера насмотрелся, потом привиделись во сне, очень отчетливо. «Демон», «Гадалка», «Пан» (вылитый Генка Щипок). А посередке висела «Царевна Лебедь». Остановишься взглядом — на остальные картины и смотреть не захочешь.

Потом Лида запела, словно откуда-то узнала, что он задвинут на старых советских песнях.

Валерия Тарасовича понесло, закачало на волнах колдовского голоса, и он понял про Лиду и про жизнь то, чего раньше не понимал.

Да, с Царевной Лебедью не надо жить. Жизнь — она нечистая, мутная, злая. В конце концов обязательно обманет, предаст. И убьет, никуда не денешься.

Но очень нужно, чтобы ее серую мглу хоть изредка рассекал луч. Как тот, что сейчас осветил Лидино лицо, и оно зазолотилось, а волосы засеребрились. В каком-то забытом школьном стихотворении про это было… Сейчас… «И луч был светел, и голос был тонок».

Царевна Лебедь должна не быть все время рядом, а являться, когда без нее стало совсем серо. И она скажет: «Здравствуй, князь ты мой прекрасный, что ты тих, как день ненастный, опечалился чему?» «Не тужи, душа моя, это чудо знаю я».

И ты понимаешь, что всё наладится и устроится, всё будет хорошо.

Всё будет хорошо, сказал себе Валерий Тарасович, кивая усевшемуся через проход Игорьку. Всё будет очень хорошо.

Капитан, капитан, подтянитесь. Только смелым покоряются моря.

25 МАЯ 2032 ГОДА

ЛОЛА

Они сидели вдвоем на верхней палубе, на корме, любовались закатом. Слева на траверзе горбатился Гибралтар, справа очень на него похожая, но менее знаменитая африканская гора, Лола забыла ее название.

Было спокойно, тихо и очень красиво. Водный простор поигрывал то розовыми, то желтыми, то багряными блестками. Третий год плавая по морям, по волнам, Лола ни разу не угодила в бурю. Маршрут «Аркадии» составляется таким образом, чтобы лайнер никогда не попадал в штормовые треки.

Кузина тоже была расслабленная, размягченная, с мечтательной полуулыбкой на лице, совсем не такая, как три дня назад, когда Лола встречала ее в римском аэропорту.

Самолет из Москвы сильно задерживался. В информации сказали, с «аэрофлотовскими» рейсами это обычная история. У русских вечно что-то не слава богу. А теплоход отплывал из Чивитавеккьи на рассвете. Лола уже собиралась позвонить в консьержерию, предупредить, что остается на берегу, догонит в следующем порту, в Малаге. Не бросать же Нору в Риме одну. Что она тут будет делать? Но самолет-таки прилетел, они успели даже прокатиться по Вечному Городу. Побывали у Испанской Лестницы, погуляли вокруг Колизея.

Норка была сначала пришибленная, заторможенная. Не только из-за задержки, но еще и потому, что у нее первая зарубежная поездка. В семьдесят семь лет! То у нее мать болела, то собаки не пускали, а потом, когда она наконец оказалась на нормальной работе, с выходными и отпуском, у них там ввели выездные визы, за границу стало ездить непросто.

— Боже мой, боже мой, — всё повторяла Нора, вертя головой. — Это еще прекрасней, чем я думала.

Глаза у нее блестели от слез, и Лола тоже расчувствовалась.

— У нас целых две недели. Я тебе столько всего покажу! — говорила она. — В Малаге чудесные музеи. В Лиссабоне свожу тебя в отличный клуб фаду. Следующая остановка — Бордо, я там знаю фантастический ресторан, три звезды. В Саутгемптоне теплоход стоит три дня, мы с тобой переберемся в Лондон, это самый лучший город на свете… Да помню я, помню, что у тебя только европейская виза, но наша консьержерия всё устроит, там работают маги-волшебники.

Назад в Москву сестра должна была улетать из Амстердама, но на сей счет у Лолы возникла идея. Очень большая. Волнующая.

Она пригласила Норку на две недели, но с нею было так классно, так тепло, что уже на второй день подумалось: а зачем нам расставаться?

Сразу же провела разведку — и оказалось, что вариант вполне реальный.

На одиннадцатой палубе после смерти старушки-датчанки освободилась квартира. Наследники выставили ее на продажу. Хотят два миллиона, но, если заплатить всю сумму сразу, без ипотечной заморочки, наверняка отдадут за полтора. Там, правда, всего 40 метров, спальня да маленький салончик, но у Норки в Москве тоже не Версаль.

Кузине о своем проекте Лола пока не говорила, нужно было выбрать правильный момент.

Прелесть корабельной жизни Норка уже оценила, пусть теперь начнет мысленно сравнивать здешний рай с той дырой, в которую она отсюда вернется. Лола предполагала, что на это понадобится еще денек-другой.

Как только Нора сама заговорит о том, как у них там тоскливо по сравнению с этой сказкой, тут и предложить ей королевский подарок. Ведь сестры же, никого ближе друг друга у обеих нет.

Представляла себе, как Норка обомлеет от подобной перспективы. Наверное, расплачется. Они обе расплачутся. Но, как сказано в романе «Война и мир», в сцене, где графиня Ростова выручает подругу юности, «слезы обеих были приятны». Это Лола сама с собой так иронизировала, но замечательная идея ее очень воодушевила.

Глядя, как солнце, сползая в Атлантический океан, окрашивает малиновым цветом Геркулесовы Столпы, Нора вдруг заговорила не про красивое, а про безобразное — про свой «Домвет номер один».

— Считается, что