Поколение М - Борис Акунин

Это дела номер два и номер три. Причем оба такие, для которых разговоры-переписки с пламенной Лолой совершенно противопоказаны.

Команда с условным названием «Вокзал» помогает украинцам, которые были вынуждены бежать от войны из Донбасса на восток, перебираться в Европу. Самый короткий и дешевый маршрут через Финляндию. Нужно собирать людей в дорогу (у большинства ничего нет), покупать железнодорожные билеты, инструктировать по переходу границы. Светить волонтеров ни в коем случае нельзя. Все контакты с ними или лицом к лицу, или по «Сигналу».

Но группу «Подогрев» не законспирируешь, они все на виду, потому что посещают изоляторы, шлют зекам со своего адреса письма и передачи. Название Норе очень не нравилось — что за уголовная романтика? Но ведь действительно — суть в том, что людей, попавших в ледяные тиски бесчеловечной машины нужно подогревать, им за решеткой холодно и одиноко.

Слава богу, наконец удалось отыскать Макса Брыкина. Нашелся в СИЗО-2. Сидит на «изоляционном режиме», даже адвокат к нему прорывается с трудом. Но передачи стали доходить, и на прошлой неделе от Макса пришло первое письмо.

На цензуру он плевал — видно по стилю. Взял курс на самосожжение.

«…Есть ситуации и моменты, когда единственный способ сопротивления — стать бумажным солдатом, — написал Макс. — Как в песне: „В огонь? Ну что ж. Иди — идешь?“ „И там сгорел он ни за грош, ведь был солдат бумажный“. Сгорать очень не хочется, но если не лезть в огонь, он все равно сожжет тебя изнутри, а это еще больней. Знаешь, Нора, чем я утешаюсь? Тем, что мне — вообще нам, нашему поколению — ужасно повезло. Нам досталось самое лучшее время в истории этой несчастной страны. С середины восьмидесятых, три с половиной десятилетия, мы — те, кто этого хотел, — могли вести себя свободно, быть хозяевами своей жизни. Ни у наших бедных родителей, ни у всех предыдущих поколений такой роскоши не было. И даже то, что всё заканчивается для меня вот так — каменной стеной и решеткой на окошке, это на самом деле тоже большое везение. Я ведь старый, жизнь в любом случае катится к финалу. Что у меня было впереди? Радости альцгеймера и дряхлости? Ей-богу, намного лучше уходить бумажным солдатом, красивым и отважным».

И ничего нельзя сделать, если человек так решил. Помочь тоже ничем не поможешь. Только письмом. Или передачей.

Нора смотрела на монитор, где под одним черным квадратом была написано Lola, под другим точно таким же — Maxim. Но Лола под майским солнцем, а он под режущим светом электрической лампы, которую не гасят даже ночью. Единственная жалоба в письме, между делом, про это — что трудно спать. И тут же шуткование про бессонницу, Гомера и тугие паруса.

Нет, сделать кое-что все-таки можно! От пришедшей в голову мысли, просто отличной, Нора подалась вперед, к экрану.

— Слава! — сказала она. — Ты же в Думе большой начальник. Знаешь, почему с нами нет Макса Брыкина? Он арестован. За дискредитацию. Сидит в Лефортове. Условия содержания очень строгие. Ночью не может спать из-за электрического света, а в шесть подъем и потом до отбоя ложиться нельзя. У Макса ишемическая болезнь сердца, он тюремного режима не выдержит. Походатайствуй за него, напиши начальнику. А лучше всего изменить меру пресечения до суда. На домашний арест.

— По состоянию здоровья. Ну пожалуйста! Это же Макс, наш Макс.

Дружинин нахмурил брови. Помолчал. Пожевал губами.

— Вляпался все-таки, кретин. Кто виноват кроме него самого? Мы сейчас живем по законам военного времени, хоть и называем это «специальной военной операцией». Когда люди гибнут за родину, жертвуют жизнями, не втыкай им нож в спину. Брыкин всегда был вражина, но в мирное время его выкрутасы еще можно было терпеть. Теперь всё, либеральничать мы закончили. Нагадил — будет сидеть. Раньше надо было про здоровье думать!

Ничем не поможет. Как бы еще и не навредил, испугалась Нора. Идиотка! Зачем сунулась? Они ведь вечно между собой цапались!

Неожиданно на помощь пришел Савчук.

— Слав, так тоже нельзя. Говорят же тебе — у человека больное сердце. Или что? Умер Максим, да и хрен с ним? Это же Макс, волосатик, мы его пятьдесят лет знаем. Нор, я вернусь и посмотрю, что можно сделать.

Удивительно было не только то, что Савчук, минуту назад шипевший на Лолу, говоривший ужасные вещи, вдруг пообещал помочь. Нору впечатлило еще и то, как он разговаривает с чиновным Славой — повелительно, по-начальственному. Кто он сейчас, Савчук? Наверное очень большая шишка, если ему выделяют целый самолет. Больше в салоне никого не видно.

— Нет, кажется кто-то туда вошел. Валера кивнул мимо камеры, подал кому-то знак: подождите, скоро закончу.

Снова посмотрел в камеру.

 Народ, мне через несколько минут на взлет. Расскажите коротенько как вы, где вы? Ведь десять лет никого из вас кроме Славки не видел. Лида, королева ты наша, улыбнись. Ностальгирую по твоей улыбке.

Ничего студийная красавица не сказала, только выполнила Валерину просьбу.

Улыбка у Лиды действительно была волшебная — экран будто стал светлее.

Норе вспомнились строки Заболоцкого:

Есть лица — подобья ликующих песен.

Из этих, как солнце, сияющих нот

Составлена песня небесных высот.

К Савчуку-то, если цитировать то же стихотворение, больше подходила другая строфа:

Есть лица — подобия жалких лачуг,

Где варится печень и мокнет сычуг.

А всё же он оказался человеком получше Дружинина.

Иные холодные, мертвые лица

Закрыты решетками, словно темница.

И глазами Валера водил туда-сюда, наверное, с иконки на иконку, тоже без фанаберии, с живым интересом.

— Ген, а ты где, если не в Москве? Что за постный интерьер? В гостинице, что ли, сидишь?

MISTER S

— Я в Лондоне.

Хотя Льюишэм вообще-то уже не очень Лондон. Шестая зона, далекий пригород. Геннадий переехал сюда из «Савоя» на прошлой неделе, когда выяснилось, что вторая карточка, швейцарский «amex», тоже заблокирована. Пришлось съехать, заполнив debt acknowledgment form. Отель согласился на это лишь потому, что Mister Schipok много раз у них останавливался и потому что он был уже не первый русский, оказавшийся в такой ситуации.

Полдня провел в интернетных поисках и телефонных звонках. Двухзвездная «Дакка» у черта на куличках — единственная гостиница, где согласились принять оплату наличными. Зато это пятьдесят фунтов за сутки, а не полторы тысячи.

Фамилию здесь выговорить не могут,