Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Стояла тихая летняя ночь. Белые юрты, подобно сморенным усталостью людям, тихо прикорнули в живописной уютной пади у подножья горы Хувчит. Тувдэн ворочался на своей постели и через открытый проем — покрывало юрты на ночь откинули, чтобы выветрить застоявшийся дух табака и водки, — слушал, как на деревьях шумит листва да, пробиваясь среди камней, поет свою нескончаемую песню ручеек. Свежий ночной воздух, заполнив юрту, вытеснил дневные запахи, и сейчас в ней чувствовался лишь привычный кислый запах кумыса. Крепко спят уставшие за день взрослые дети Тувдэна, спит и жена его, намаявшаяся у очага под жарким летним солнцем. Не спит лишь один Тувдэн. И ведь не скажешь, что он не устал. Устал, да еще как! Ведь забот у юбиляра полно, и главная забота — быть целый день на месте. Если гость, которого ты пригласил, придет и не застанет тебя дома, беды не избежать. И соснуть нельзя — тотчас разговоры пойдут: стар, мол, стал Тувдэн, на собственное торжество — и то сил не хватило. Вот и просидел Тувдэн, словно живая статуя, все пять дней в юрте, встречая и угощая гостей, отвечая на их приветствия и поздравления. Ему бы в неисправных моторах ковыряться — за этим делом он не то что дней, недель не замечал, а тут пять дней ему показались долгими, как пять лет. Пора бы и закругляться с юбилеем, думает Тувдэн. Хотя чего закруглять, если за ним сразу же начинается безделье, и уже не досада — злость кипит в душе старого слесаря. Бессмысленно глядя на луну сквозь тоно, старик лежит и размышляет о прожитой жизни, и нет ему покоя.

У Тувдэна вдруг начинает кружиться голова. «Немудрено, — думает он, — не надо было столько пить с запоздавшим гостем, сам виноват. А может, не в водке дело — от всей этой суматохи у кого хочешь голова закружится, да еще при таком настроении!..» Луна, вставшая над тоно, залила своим призрачным светом лицо старика, и он вспомнил примету: на кого луч луны упадет, того паралич разобьет. Суеверие, конечно, но старик тотчас завернулся в одеяло с головой. Однако и под одеялом его не оставляли мысли — горькие, как водка, и едкие, словно табачный дым. «Неужели все-таки решили взять и выгнать с работы? Нет, так дело не пойдет! Буду писать министру — так, мол, и так, хочу работать, потому что пока еще могу приносить пользу, да и силу в руках не потерял. А если я что неправильно делаю, пусть мне об этом прямо скажут, а уж потом и выгоняют… Ишь, хитрецы! Какой почет оказали, сколько хороших слов наговорили! Неужели затем, чтобы под шумок на пенсию спровадить? Ладно бы уволили, сказав в глаза, что, мол, не справляюсь, торможу работу. И мне спокойнее было бы, и им. Может, и согласился бы я с их словами. Ан нет, созвали в мою честь митинг, поздравляли, а я, старый дурак, даже слезу пустил, будто дитя малое, когда Даш на митинге стал меня нахваливать — никогда, мол, не заслужить ему такого почета и не каждого, мол, уважают рабочие люди, как Тувдэна. Да, видно, пустые это были слова, а правда в том, что у меня все позади. Вот и развесил я уши, расчувствовался. Зря, видно, жизнь прошла, и никому я теперь не нужен… — С морщинистой щеки Тувдэна скатилась слеза. — Что же мне делать-то? Может, сходить завтра к Дашу — он-то хорошо знает, на что я способен и каков у меня характер. Прийти и спросить — чем заслужил я такую обиду от базы. Хотя наверняка все без толку. Раз уж они решили, решения не отменят… И все-таки никак не пойму: зачем нужно было меня чествовать, если они заранее знали, что уволят. Позавчера, поздно вечером, когда почти все гости разошлись, подошел ко мне Лувсан и, грустно глядя на меня, говорит: «Вот так и меня через несколько лет на покой попросят». «Как на покой?» — удивился я. «А так, старый ты недотепа, неужто не понимаешь, что весь этот праздник нужен был только для того, чтобы пилюля тебе не такой горькой показалась». Я было подумал, уж не подослало ли его начальство, чтобы меня прощупать, и прямо его спросил об этом, а он в ответ: «Нет, Тувдэн, я тебе сочувствую и понимаю, как тебе горько. Помнишь, ты еще на митинге передавал свои инструменты молодым рабочим? Так вот: не символ это был, а прощание — ты уходишь на покой, они на твое место встают, им инструмент нужен. Если не веришь, спроси кого хочешь, об этом вся база говорит». Но почему они со мной так поступили, неужели из-за прошлогодних обязательств? Дело в том, что начальство предложило тогда принять повышенные обязательства — выполнить годовой план на сто пятьдесят процентов; ну я и выскочил: не справимся, мол, не потянем. Мне бы тишком в уголке сидеть, ведь не с меня же за этот план спросят. Но не могу без души к работе относиться, уж так устроен. В самом деле, как можно было выполнить такие обязательства, если десять молодых парней, только-только научившихся как следует работать, забрали в армию, а пять наших молодых специалистов собрались на повышение квалификации за границу. Ведь на базе оставались одни мальчишки, которых нам незадолго до этого прислали с учебного комбината. Разве с ними повышенный план вытянешь?! Ни в жизнь! Значит, нам заведомо предлагали согласиться на то, чего мы никак сделать не могли. Не обман ли это, а может и того хуже? Собрали нас всех, рабочих, в красном уголке, принялись уговаривать, а под конец попросили сказать, кто в течение года намерен отказываться от сверхурочных, даже руки попросили поднять, как школьников. Знали, что делали: кто же вот так на людях откажется, когда база берет на себя серьезные обязательства. Все только сидели и глазами хлопали, а Даш не дал народу даже подумать: «Раз несогласных нет, обязательство принято». Вот и выполняла база план за счет сверхурочных. А в конце года нам вообще выходные отменили, и мы вкалывали день и ночь… Кто мне докажет, что это правильный подход к делу? Кто докажет, что из людей можно вот так все соки выжимать? Думаю, никто. Прошлогодний план мы только по валу осилили, а про качество лучше не говорить — брака было столько, что припомнить страшно. Начальство тогда смотрело на брак сквозь пальцы и контролерам то же самое наказало. Словом, не только себя обманывали, но и государство тоже. Но разве рабочие в этом виноваты?