Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

повесили. Вот и носятся теперь с ним, будто он и в самом деле важная птица. А главное — дурень этот дочку с пути сбил. Посадил девку на трактор. А она наверняка мечтает, чтобы и ей к трактору флажок прицепили, и портрет ее чтобы на доску Почета повесили. Нынче всем охота за рулем сидеть, и мужикам и бабам, и наперегонки нестись. Время, что ли, теперь такое. Каждый хочет прославиться, преуспеть в работе, лучше всех одеться. А в наше время только и надо было, что скота побольше да коней порезвее, — и все. Жизнь текла спокойно, как широкая река, никто никуда не спешил. А сейчас того и гляди лбы порасшибают. Видно, заразились скоростью от своих машин и стали землю переворачивать. Новый облик, видите ли, им нужен. Не зря, видно, говорят: «Быстро время меняется, недолго синий ирис цветет». Давно ли Енхор ехал на коне по цветущей степи. А сейчас вот по небу летит. Все теперь хотят летать. Все оттого, что торопятся. Мне скоро помирать пора, а я никак угомониться не могу, суета меня одолела. Ну, зачем я из дома не сказавшись сбежал? Чтобы несколько дней побыть у сына? А дома наверняка все забегались, ищут меня. Не знают, куда старик этот чумовой делся.

Самолет пошел на снижение. Всего год назад здесь стояло несколько палаток, а теперь вон сколько каменных домов понастроили, целый город! «Словно муравьи в муравейнике копошатся…» — проворчал Енхор.

* * *

В улусе встревожились, когда старик вдруг исчез. Не умер ли он где-нибудь в степи? И все: кто на коне, кто на мотоцикле, а кто пешком — стали разыскивать Енхора. Жителей соседнего улуса тоже подняли на ноги. Даже в управление госхоза сообщили. Но тут позвонил из аймака старший сын Енхора, и все успокоились. Своим поступком Енхор никого не удивил, просто все решили, что старик выживает из ума. Через несколько дней после своего возвращения Енхор увидел трактор, который тащил плуг, прокладывавший неподалеку от их юрты борозду. Вне себя от негодования, Енхор вскочил на коня и подъехал к трактористу. Это был тот самый дурень, который ходил к ним в дом и сбивал с толку его младшую дочь. Он вел трактор и напевал песенку. «Ишь, распелся, рад, что тянет борозду мимо нашей юрты», — возмущенно думал старик. Енхор выехал прямо на борозду и сердито крикнул:

— Эй, ты, остановись!

Молодой человек остановил трактор и выглянул из кабины. На нем были только трусы да тапочки. Загорелое мускулистое тело отливало блеском.

— Здравствуйте, Енхор-гуай! — бойко приветствовал он старика. В озорных глазах вспыхивали насмешливые искорки.

Енхор с трудом сдержался, чтобы не огреть парня кнутом, который всегда носил при себе, и спросил:

— Что это ты делаешь, а? Середину устанавливаешь?

— Не середину, а границу, Енхор-гуай. Будем двигаться отсюда на юг и распахивать целину.

— Ясно. Значит, велено тебе именно здесь пахать, возле нас?

— Точно так. Велели именно в этом месте начать и проложить борозду к долине Хушуот.

— А где овец пасти не сказали?

— Нет. Кажется, вас в другое место переведут.

— Куда же?

— Не знаю.

— Откуда тебе, дурню, знать, — проворчал старик и поехал к центру хозяйства.

Там он первым делом зашел в контору, располагавшуюся в двух соединенных вагонах, к своему знакомому главному ветврачу, совсем молодому рыжеватому человеку, у которого только-только начали пробиваться усы. Как-то этот врач рассказал старику о преимуществах овец породы чамор. С этого и началось их знакомство. Старик уважал ветврача. Тот, несмотря на молодость, хорошо разбирался в скотине, знал ее повадки, а главное, всегда прислушивался к мнению старших.

— Сынок, возьми обратно своих овец! — с ходу сказал ему Енхор, даже не поздоровавшись.

Он сел прямо на крыльцо, достал трубку, кисет.

— Что случилось, Енхор-гуай?

— Не потяну я их. Хочу вернуться в объединение.

— В объединение? Вы же в соревновании победили, скоро будете чемпионами хозяйства.

— Какие там чемпионы, если скотину пасти и то негде.

— А, вот вы о чем. Здесь у нас тоже споры идут. Распахали пастбища, чтобы выполнить план по целине. А это идет вразрез с планами овцеводства.

— В твоих планах я не разбираюсь, не моего ума это дело. Ты только скажи: где овец пасти? А если не знаешь — отпусти меня.

— Енхор-гуай, есть выход. Пасите овец на хлебном поле Хушуот. Урожая там все равно не собрать. Так что решили скотину пасти.

— Значит, овцы породы чамор зерно едят? Раньше нам такое во сне не снилось.

— Да вы попробуйте! Зажиреют ваши овцы, как сказочные, — улыбнулся врач.

Енхор решил, что врач смеется над ним, и вспыхнул, сунул еще дымящуюся трубку за голенище и вскочил:

— Какие еще сказочные? Эти твои… — Он запнулся, не найдя достаточно крепкого слова, потому что раньше не повернулся бы язык овцу обидеть. А теперь что? Старик в сердцах стукнулся о притолоку и пошел прочь.

По дороге домой Енхор окончательно решил вернуться в объединение. «Госхозовских овец можно оставить зятю, — размышлял он. — А в объединение его примут, не выгонят». «Паси, говорит, овец на хлебном поле». А там, глядишь, приучат овец солому жевать. Совсем свихнулись. Выходит дело, все равно: растет или не растет хлеб? Лишь бы план по пахоте выполнить. Споры, говорит, идут. А о чем они раньше думали? С утра он не слезал с коня, ноги отекли, и он пустил коня шагом. Стало припекать, в воздухе повисло желтоватое марево. Наконец старик въехал в долину Хушуот и спешился возле каменного человека. Ноги едва держали его. И он разохался:

— Скоро ползком поползу. Был когда-то крепким, как ты, каменным, жил спокойно. Сидеть бы мне теперь в своей юрте и ни на что не обращать внимания. А то, говорят, мышь старалась, старалась ради общего блага и удавилась. Вот ведь каким я стал, уже сил нет верхом ездить. Ушло, видно, наше с тобой времечко. Посмешищем стали.

Енхор сел, закурил. Все его заботы вдруг показались ему совершенно бессмысленными. С какой стати так мучить себя? На душе вдруг стало тоскливо. Тело ослабло, в глазах потемнело.

— Совсем никудышным стал. Лучше бы я неживым был, вроде тебя. А то везде мне все надо, хоть смерть не за горами. Спроси вот: отчего мне неймется? А оттого, что я живой, а не каменный. Как же можно спокойно сидеть и ни во что не вмешиваться? Ведь я все вижу, все слышу. На то у меня глаза и уши! Скажи: как дети мои станут жить, если я не буду учить их уму-разуму? Говорят, они