Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

часа за грехи свои надо ждать, не сетуя. И все же старик был счастлив, что есть пока силы взобраться на гору, есть глаза, чтобы любоваться родной природой, есть разум, и если не делом, то словом можно принести пользу, помочь людям в работе.

Вся жизнь старика представлялась ему летописью, написанной незримыми буквами на дорогах родного края. Если измерить эти дороги, они получатся длиной в целую жизнь. Но это только так говорится. На самом деле в огромном круге мироздания человеческая жизнь так же коротка, как жизнь мотылька-однодневки. И все же счастье, что человек не вечен. Что за жизнь, если нет разума, если тело все высохло, а ноги не ходят. Все эти мысли не давали покоя Енхору…

Старик стреножил коня, достал трубку и основательно уселся, словно пришел не к немощному человеку, а в гости в юрту. Засуха в этом году отступила лишь в конце лета, земля наполнилась влагой от пролившихся дождей, цветы и травы ожили, в рост пошли.

Как было усидеть в юрте, если оставались еще какие-то силы?

Падь Хушуот была родной землей старика, а каменный человек — его старинным знакомым. Последние двадцать лет старик все больше кочевал на берегах Керулена, а сюда приезжал лишь на отгонные пастбища. Прошлой весной здесь создали новое целинное хозяйство и падь Хушуот стала хлебным полем.

Спустя некоторое время сюда пригнали кабанов на откорм. А нынешней весной падь снова запахали, и каменный человек оказался посреди хлебного поля. У него был сплющенный нос, продолговатая голова, широкие скулы и огромные выпуклые глаза. Казалось, каменный человек сотворен по образу и подобию старика, потому что было между ними какое-то едва уловимое сходство. Енхор постучал трубкой о камень, выбил пепел, поднял свое морщинистое, темное лицо, прищурил выпуклые глаза, под которыми висели мешки, и обратился к каменному человеку:

— А ты, я смотрю, тоже скособочился. Наверное, трактористы, паршивцы, двинули тебя своим трактором. Одного такого я знаю, дурак-дураком, может все разнести. Силу девать ему некуда. А ты крепкий. Сколько лет стоишь — даже с места не сдвинулся. Оно и понятно. Мы — немощны. Если не свалить тебя, не разбить, будешь вечно стоять. Многое ты, наверное, повидал своими каменными глазами. Когда тебя сотворили? Зачем? И кто тебя здесь поставил? Вот ведь как искусно все вытесали: лицо как живое, старинная, видно, работа. Кто же ты есть? Бог или воин какой-нибудь? Эх, был бы ты живым, сколько бы всего пересказал! Такого, про что мы, грешные, и не слышали. За тысячу лет чего тут только не произошло в степи. Ишь, выпучил свои гляделки! Постой-ка, а где твои уши? Я, когда маленьким был, кажется, видел у тебя уши. Большие такие, торчком. Кто же это их отбил у тебя? Когда? Бывают же на свете зловредные люди, каменному человеку и то не дают покоя, руки, что ли, у них чешутся? Опять же рот и глаза тебе вымазали. Не иначе, как поизмываться хотели. Эх ты, бедняга! В этом мире не только живого, немощного и то изведут. Чего только не повидали мы с тобой в этом краю! Теперь скоро рухнем. Ты скособочился, я — одряхлел. Да что мы, земля, погляди, как изменилась! Год назад была целиной, травы ее укрывали ковром, а сейчас ее всю разворотили. Зато падь Хушуот стала хлебным полем. А почему Хушуот? Ты небось тоже Хушуот? Потому ее так и назвали? И вообще прославил ты свой край. А сейчас о чем думаешь? Ну, чего глаза выпучил? Трактористы, видать, тебя обошли, решили не трогать, только рот и нос тебе выпачкали, а ведь могли так трактором толкнуть, что ты осколков своих не собрал бы. Рухнул бы до времени. Тут и конец тебе. Превратился бы в прах и пыль. Судьба тебе, видно, здесь вечно стоять. А мне уже недолго осталось. Но что горевать об этом! Пока живой, хожу, топчу землю… Совсем негде стало скотину пасти. Всю землю заняли под хлебное поле! Нагнали тракторов, как лошадей, живого места не оставили, все перевернули! Силу свою показывают или жадность их одолела? Земли им, видите ли, мало. А еще говорят, что поголовье скота надо увеличивать. Где же его пасти, этот скот? Выходит, надо разводить теперь таких овец, которые бы муку и хлеб ели? Какая красивая была долина! Как пахло здесь свежей травой! А теперь что? Голая степь, и больше ничего. А тут еще засуха, хлеба не уродились. Весной чуть-чуть зазеленело, а потом земля вся высохла, растрескалась. Да и как ей не растрескаться, когда ее всю тракторами перевернули? Бывало, земля, какой бы сухой ни была, только прольется дождик, сразу оживает. А теперь вон какая лежит.

Енхор курил трубку за трубкой, грустно глядя на перепаханную долину. Каменный человек, казалось, тоже смотрел на долину своими неживыми глазами, слегка наклонив шишковатую голову, и о чем-то думал. «Да, нынче такое в мире творится, что и каменному человеку есть над чем поразмыслить. Семьдесят с лишним лет ходил я по этой земле, поднимая пыль, изведал все, кроме смерти. А теперь и на человека не похож. Не зря говорят, что над старым и малый смеется. Наши совсем, видно, спятили, что за семья — не пойму. Я что ни скажу, не слушают. Все делают, как им вздумается. Не понимают, что отец всю жизнь старался для них. Рвутся в это хозяйство, а хлеба вон все повымерли! Надо было остаться в объединении, потихоньку пасти скотину. Нет, им, видишь ли, машины надо водить, чтобы маслом да мазутом несло? Что теперь за дети пошли? И все этот головастый не вылезает от нас! Всех с толку сбил. Ладно, мужчины — шоферы, это еще куда ни шло. Пусть скачут на своем железном коне. Но ведь и девки туда же! В трактористы лезут! Наша Янжиндулам просто свихнулась. Ничего ей не надо, кроме этого грязного, пропитанного маслом чудища. Скотину совсем забросила, того и гляди с пути собьется. Вот заболеет от этого бензина вонючего, тогда и узнает! Надо мной смеются, считают отсталым. Но кто будет пасти скот, если все на машины сядут. Скажешь им, они и слушать не хотят. А кто их вырастил, кто на ум наставил? Благодаря кому порядок в семье и достаток? А теперь вот ненужный я стал. Скоро скажут, что я обуза для них, чтобы не лез не в свои дела. Вот умру, тогда сразу хорошо заживете. Но погодите еще немного!»

Енхор вдруг глянул на каменного человека, ткнул его обкусанным