Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Мы с тобой часто ходили ее собирать. Наверное, и сейчас там такое же бездонное синее небо, такой же легкий, теплый ветерок, который приносит запах полыни и чебреца, такая же мягкая, шелковистая трава. Мы ходили в наш бор в ясные дни.

Шли не спеша, то и дело останавливаясь. А то садились на теплую от солнца траву и болтали. Куда нам было спешить…

Ты была на редкость спокойной, как безоблачное небо, как тихий летний день.

Не представляю себе, какою ты стала сейчас. Ты любила лежать на траве, смотреть в небо и петь. А как ты расстраивалась, когда я рассказывал тебе грустные истории!

Да, ты была нежной, чувствительной. Ты тяжело вздыхала, закрывала глаза, с трудом сдерживая слезы, и все же они нет-нет да катились по твоим щекам.

Тогда, чтобы тебя успокоить, я принимался рассказывать что-нибудь смешное, забавное. Ты помнишь это, дорогая?

Так мы ходили в наш сосновый бор… Впитывали в себя дурманящий запах прошлогодней высохшей хвои, цветов и листьев, меда лесного шмеля.

По краям бора стройными рядами стояли сосны-сторожа, как две капли воды похожие друг на друга: одинаковой высоты, одинаковой толщины, даже число сучьев и иголок у них, казалось, было одинаковое.

За этими соснами начинался настоящий бор. Могучие деревья вверху касались друг друга то сизо-зелеными, то темно-зелеными кронами, внизу намертво сплетались могучими, горбатыми корнями, чуть-чуть выглядывавшими из хвойного настила.

Утренние лучи солнца, пробившись сквозь густую хвою, словно золотые нити, лежали на земле, отбрасывая тень. От теплой земли шел пар.

Время от времени на нас падали крупные росинки. От них пахло не то хвоей, не то небом, а может, и тем и другим.

Мы думали, раз небо пахнет, там непременно есть жизнь.

Неподалеку лежала целая груда валунов. Они были похожи на затравленных раненых кабанов, в изнеможении свалившихся на землю.

Между валунами бил ключ, где брал начало крохотный ручеек. Вода в нем была до того прозрачная, что казалось, она взяла у луны и солнца все их лучи и забыла возвратить.

Густые заросли красной смородины окаймляли берега ручейка. Издали казалось, что вода монотонно журчит, но стоило приблизиться к берегу, как до слуха доносился печальный мелодичный звон — будто по камням катился крохотный серебряный колокольчик.

Нас встречали кусты смородины, склонившиеся под тяжестью ягод. Под яркими зелеными листьями, освещенными солнечными лучами, ягоды блестели, словно рубиновые.

Сейчас, пожалуй, смородина показалась бы нам кислой, но в то время, пропитанная солнечными лучами и лесной росой, она была на редкость вкусной.

Ягоды были в тоненьких желтоватых жилках, в которых словно пульсировала кровь. Мы смешивали ягоды со сливками, и тогда они окрашивались в какой-то удивительный, необыкновенно красивый цвет.

Сейчас тебе это может показаться смешным, но цвет лица у тебя был точно таким, как цвет ягод со сливками. Губы у тебя были пунцовые… Может, от смородины, а может, вообще они были такие… Право, не знаю.

У тебя были коротко остриженные, черные как смоль шелковистые волосы (а я начал уже седеть). Я любил, когда ты смеялась, обнажая свои ровные, с голубоватым отблеском зубы.

Даже лучи раннего солнца, играющие на твоем лице, казались мне не просто лучами. В них было что-то от зеленой хвои, рубиновых бусинок, ключевой воды и синевы неба.

Раз уж я вспомнил о тебе, то и пишу обо всем, что до сих пор свежо в памяти. Не знаю почему, но особенно живо я представляю тебя у соснового бора, когда мы собирали красную смородину.

Ты, наверное, даже не знаешь, какие у тебя были глаза. Взгляд удивительно спокойный и в то же время пытливый. Какими счастливыми и беззаботными мы были тогда!

Ты сама походила на ягоду красной смородины с желтоватыми жилками, в которых пульсировала чистая кровь…

Охваченный этими воспоминаниями, я подъехал к Жаргалантую. Мне не терпелось поскорее увидеть наш бор… И вот я на перевале… Смотрю и глазам своим не верю. Бора как не бывало.

Куда же он делся? Сгорел при пожаре? Но не мог же огонь все уничтожить дотла. Должно же было хоть что-то остаться… Но ничего кроме зарослей мелкого кустарника я не увидел…

Не было и красной смородины, хотя уже пришло время ей поспеть. В полном недоумении я зашагал к нашему аилу.

Центр объединения изменился до неузнаваемости. Его сплошь застроили бревенчатыми домами. Среди них выделялось несколько красивых зданий, крытых тесом. Светлые окна домов, в которых отражалось солнце, так и манили к себе.

Я подошел к старику, снимавшему кору с толстого соснового бревна, и попытался вспомнить: «Чей же это отец?!» Но он заметил меня и, глубоко всадив свой звенящий топор в бревно, выпалил: «Надо же! Каким солидным ты стал!»

«Не забыл, значит, меня», — подумал я и нетерпеливо обратился к нему:

— А куда делся наш сосновый бор?

— Из его сосен построили этот клуб. Видишь? — с нескрываемой гордостью произнес старик.

Я промолчал… Да и что я мог ответить ему? Ведь все это долгое время мне не было никакого дела до нашего соснового бора. Лишь изредка, и то из вежливости, я спрашивал у наших земляков: «Ну, как там наше объединение? Процветает?»

Так что неудивительно, что наш маленький бор исчез… Сейчас целые леса вырубают. Мне стало очень грустно.

Как будто бы вместе с бором исчезла и ты… Был удивительный день… Именно в такие дни мы с тобой ходили в сосновый бор.

Как раз в это время поспевала красная смородина, наливаясь рубиновым соком, который пульсировал, словно кровь, в ее желтых жилках.

Перевод Висс. Бильдушкинова.

ПЕРЕВАЛ

Взберешься на перевал, облегченно вздохнешь — цель как будто достигнута, а между тем предстоит еще спуск, не такой уж и легкий.

Подъем можно взять и галопом, если не жалеть своего скакуна, но пуститься во весь опор под уклон… Это не удавалось еще никому.

Сорок лет — вершина жизненного пути. Потом начинается спуск, нелегкий и долгий. И тут надо быть осторожным, ибо, раз оступившись, трудно дальше идти. Но стоит его одолеть, как взору открывается величественная картина.

Достичь сорока лет все равно что взобраться на перевал. В сорок лет, пожалуй, еще не виден конец пути, видны лишь препятствия. Взбираясь на перевал, но знаешь, что ждет впереди.

В сорок лет человек становится мудрым, вспоминает беды и горести, которые ему пришлось пережить, и уже не тешит себя мыслью о том, что оставшийся путь всего лишь увеселительная прогулка.

Щенок то и