Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Слишком поздно осознаешь, что, подобно щенку, потратил драгоценное время на пустяки, но стоит ли из-за этого мучиться? Не лучше ли, достигнув своего перевала, оглядеться вокруг и оценить пройденный путь?

Теперь уже не будешь любоваться цветами и радугой. Но вовсе не потому, что утеряно чувство прекрасного. Просто человек в сорок лет уже способен докопаться до сути вещей и явлений, пусть даже они лишены внешнего блеска и красоты. Способен понять, как скоротечна жизнь, и не размениваться на мелочи.

Перевал взят, пути назад нет. Впереди — нелегкий долгий спуск.

Перевод Висс. Бильдушкинова.

ЗАВИСТЬ

Студент Гуржав проснулся утром и почувствовал себя скверно. А когда было хорошо после самогонки?..

«Быть на каникулах и не выпить… Да разве такое возможно?.. — оправдывал он себя. — Но вот как теперь идти на охоту?..»

Ночевал Гуржав в аиле Зандра, знаменитого медвежатника, известного во всей округе. В юрте было невыносимо душно: видимо, рано затопили печку.

Гуржав хорошо помнил, как пришел к ним в гости, но когда и как уснул, убей, не мог сказать. Потому-то он и не спешил вставать: стыдно было смотреть хозяевам в глаза.

Постель была мягкая, одеяло — атласное, простыни и пододеяльник — белее снега. Так принимают в худоне только самых уважаемых гостей. Лежа за красивым, цветастым занавесом из сатина, Гуржав слушал по радио утреннюю передачу для малышей и думал о хозяйке.

Немного погодя он решил осторожно отодвинуть занавес: хозяйка сидела на кровати у восточной стены юрты и расчесывала свои черные длинные косы. Ей было уже под сорок, но выглядела она гораздо моложе. Глядя на нее, трудно было поверить, что женщина из худона, трудясь всю свою жизнь, может оставаться такой же белолицей и гладкой, как в девичестве.

Сколько ее знал Гуржав, она всегда была привлекательной, но сейчас, в прозрачной ночной сорочке, хозяйка казалась ему еще более похорошевшей… «Да! С такой фигуркой можно заворожить хоть кого», — подумал Гуржав, не сводя глаз с чернеющей родинки между ее грудями…

«Не рожала, вот и сохранилась… Какая пышечка…» — подумал Гуржав.

— Эй, гость! Может, встанешь и попьешь чаю, — игривым тоном предложила хозяйка.

Гуржав не ожидал этого. В один миг он отдернул руку и пробормотал что-то невнятное.

— Как голова?

— Ничего…

— Опохмелись… Полегчает!

— А где Зандра-гуай?

— Ушел куда-то… Перед охотой он всегда сам не свой…

— До конца моих каникул еще далеко, — ни с того ни с сего сказал Гуржав.

— А в худоне тебе, должно быть, скучно?

— Да нет… Давно не был, поэтому все интересно…

— Вот когда пойдете на медведя, тогда действительно будет интересно…

— Эх! Быстрее бы…

— Вставай и попей чего-нибудь…

Гуржав запыхтел и стал стыдливо, словно голый мальчуган, одеваться. Умывшись теплой водой, он с аппетитом съел мучной суп, выпил чашку подогретой самогонки, и глаза его заблестели.

Тем временем хозяйка натянула на свои сильные и плотные ноги новые капроновые чулки, побрызгала грудь духами и обратилась к Гуржаву:

— Осмотри меня… В последнее время мне что-то не по себе…

— Что вы?! Мне еще учиться да учиться… К тому же у меня ничего с собой нет…

— Неужели ты хуже нашего Пэлдэна? Раньше он был медбратом, а с тех пор как стал фельдшером нашей бригады, так возгордился, что куда там… Придет, постучит по груди, по спине, пощупает живот и с важным видом выписывает лекарство…

— Ну, если так, то пожалуй…

Хозяйка легла на кровать, отвернула голову к стене, подняла рубашку и, указывая пальцем на живот, пробормотала:

— Вот здесь что-то побаливает…

Протрезвевший Гуржав осмелел и, присев на кровать, стал щупать ей живот. Тут открылась дверь, и неслышным шагом охотника вошел хозяин.

— Я смотрю, наш студент выспался и уже осматривает мою жену!.. И впрямь хорошенько осмотри ее, а то она только и знает, что жалуется: здесь болит, тут болит… Этих женщин никогда не поймешь… Ты уж выпиши ей нужное лекарство… — скороговоркой проговорил он и стал раздеваться у хоймора.

Гуржав хотел было встать, но хозяйка шаловливо заметила:

— Пэлдэн ему не чета… У Гуржава такие мягкие руки…

В ее черных и ясных, словно вода в полынье, глазах застыли мольба и восхищение.

«Значит, тебе приятны мои прикосновения», — подумал Гуржав, сдерживая радостный смех.

Зандра с видом знатока вставил:

— У настоящих врачей руки и должны быть мягкими. Ну а раз наш студент родился врачом, его непременно надо взять на медведя… Я велел Боровною, Лусалу, Балбару и Чойвону запастись едой на два дня и прибыть к нам со своими собаками… Сегодня вечером повеселимся немного, ну а завтра чуть свет отправимся за косолапым… — Затем он повернулся к жене: — Хозяйка! Сколько можно валяться?.. Вставай и готовь еду… Боровной уже ускакал за лицензией. Я жду его с минуты на минуту…

Охотники не заставили себя издать. У каждого было по ружью, а Боровной с Лусалом привели и своих собак. Гуржав испугался, что они сцепятся с псом Зандра, но собаки дружелюбно завиляли хвостами. «Видать, давно охотятся вместе», — подумал Гуржав, все еще с опаской поглядывая на них.

Остаток дня хозяйка и гости провели за столом и устроили настоящий пир. Почувствовав, что к нему относятся как к дорогому гостю, а не как к рядовому студенту, Гуржав стал держаться с напускным достоинством, будто праздник устроен в его честь.

Было тепло, и с трудом верилось, что на дворе февраль. Охотники ехали весело, все время подшучивая друг над другом: каждый старался рассказать историю посмешнее. Их громкий смех эхом отдавался на вершине синеющего Норзоя. Лишь один Гуржав не знал, что рассказать (он перебирал в памяти различные истории, но ничего подходящего не находил), и ехал молча, любуясь знакомыми с детства горными хребтами, кручами и скалами.

Пять черных собак Боровноя и Лусала, все как на подбор с рыжими подпалинами, путались под ногами лошадей и никак не походили на охотничьих. Зато приземистый рыжий пес Зандры сразу бросался в глаза — уши торчком, шерсть на загривке приподнялась. Было в нем что-то грозное, пугающее, когда он бежал впереди всех, на ходу захватывая ртом снег, словно предчувствуя скорую смертельную схватку.

Наблюдая за ним, Гуржав вдруг поймал себя на мысли, что завидует Зандре. «Сам невзрачный, а вот поди ж ты… И на седле сидит подбоченясь, и жена у него хоть куда, и пес такой, что лучше не сыщешь… Все у него лучше, чем у других.