Вечное возвращение Сальвадора Дали - Александр Давидович Бренер

И потянулся мундштуком трубки к её щеке.

«Какая ты мягкая».

Затем коснулся груди.

«Голосисяя».

И вдруг проворчал, отвернувшись к окну: «Иди прочь».

«Куда?» — спросила Гала.

«Домой».

«Уже?»

«Тетерев зовёт тетерь», — сказал Сталин загадочно.

«Что?»

«Долото».

«Я не поняла».

«Тогда спроси у козла».

Он молчал, выпуская изо рта серый дым.

Этот дым рассеивался по комнате, образуя голубую пелену, всё собой укутывающую.

«Ты от жизни выздоровела, Гала. Так что иди».

Она наконец вникла в сказанное.

Встала и пошла.

Её босые ноги плохо её слушались.

«А подмышки у тебя гладкие или шершавые?» — зычный голос Сталина настиг её уже в дверях.

«Сочные», — ответила Гала. — «И пряные».

«Значит, угарные».

Больше он её не задерживал.

И никто другой.

Нигде.

Никогда.

Он придумал поп-арт

Сальвадор Дали не был сюрреалистом в первую очередь.

Прежде всего он был оппортунистом, как почти все художники.

Переметничество было его призванием.

Он готов был отказаться от любого принципа или убеждения.

Кроме одного-единственного.

Но это был не принцип, а репрессированное воспоминание.

В младенчестве он прикусил язык, когда его уронила кормилица.

С тех пор язык казался Дали чужим.

Это ощущение мучило его.

Особенно по ночам.

Он знал: у него во рту нечто чуждое.

Поэтому он любил есть, жрать, кушать, рубать.

Этого хотел не он, не Сальвадор, а его инородный язык.

Этот язык заставлял его болтать и писать.

Этот язык требовал от него всё новых и новых потуг, художеств, фабрикаций, дел.

Это могла быть живопись.

Или поэзия.

Это мог быть сюрреализм.

Или Фрейд.

Или Эйнштейн.

Или фашизм.

Или снова поэзия.

Или медиальный ажиотаж.

Или обращение к Вермееру.

Или Рафаэль.

Или квантовая физика.

Или Соединённые Штаты Америки и их доллары.

Или кулинария.

Или кибернетика.

Или сны.

Ну и всегда Гала, разумеется.

Он был гением впитывания всего нового.

Он был мастером адаптации.

Он был монстром всасывания и высасывания.

Особенно он любил высасывать улиток из их домиков.

Точно так же он высосал суетную суть из старых мастеров, из монархии и анархии, из биологии и космологии, из мистики и атомистики.

Он гениально абсорбировал новшества бешеного времени.

Он любил новые марки автомобилей, новую одежду, новые войны, новые научные открытия.

Он обожал рекламу — во всех её проявлениях.

Он понял, что утопия — пустырь за супермаркетом.

А кибернетика — угол полицейского участка, где коп становится художником.

Он сообразил, что время сюрреализма прошло, и теперь нужен поп-арт.

Его поздние работы — настоящий кибернетический поп-арт.

Без Дали невозможен ни Энди Уорхол, ни Джефф Кунс.

Без Дали невозможен весь ХХ век с его гонкой вооружений и суматошными «измами».

Без Дали невозможен современный нигилизм.

Без Дали невозможен постмодернизм.

Без Дали невозможен журнальный и пляжный гедонизм.

Без Дали невозможен эстетический коллаборационизм.

Без Дали невозможен гнусный перформансизм.

Без Дали невозможен планетарный экономизм.

Без Дали невозможен полиморфный капитализм.

Без Дали невозможен телевизионный пиздёж.

Без Дали невозможно мелькание всех этих актёрских рож.

Дали воплотил «ослепительный духовный империализм».

Это его собственные слова.

Он заявлял без стеснения: «Я знаю со всей точностью, определённостью и хищностью, что именно мне хочется сейчас съесть!»

Это беспримерное и беспрерывное пожирание было требованием его языка — чужеродного чудовища во рту.

Язык повелевал Дали.

Язык закрепостил Дали.

Даже когда Дали молчал, это был род речи, словоизвержения, неустанной болтовни.

У него была трость Виктора Гюго, которой он размахивал, когда молчал.

У него были усы, которые говорили за него.

У него был пример Пикассо — ещё одного пожирателя всего и вся.

Пикассо сожрал самого себя.

За это его и любил Дали.

Он знал: дух капитализма вселился в Пикассо ещё в младенчестве.

И в него, в Дали, тоже в младенчестве.

Этот дух не давал ему спать.

Сны Дали, как и его дерьмо, питали капитализм, как сталелитейные заводы Круппа или банки Ротшильда.

Прав был Бретон: AVIDA DOLLARS сожрал сюрреализм.

Сесар Вальехо в кафе La Coupole

Парижская весна 1932 года выдалась холодная, дождливая.

Группа сюрреалистов часто собиралась в кафе La Coupole.

За сдвинутыми столиками сидели: Андре Бретон, Поль Элюар, Ив Танги, Макс Эрнст, Бенжамен Пере, Виктор Браунер, Луис Бунюэль.

Они говорили о коммунизме и о том, поддерживать им коммунистическую партию Франции или нет.

Обсуждали новости, спорили.

А иногда просто наблюдали за людьми.

У них была игра: отгадывать лица людей, сидевших к ним спиной.

Однажды они увидели худого человека с костистым лицом.

Он сидел прямо перед сюрреалистами за ближайшим столиком.

Он был одет в помятый изношенный костюм.

У него было смуглое нездешнее лицо.

Его жесты напоминали движения зверя, так и не потерявшего достоинства в мире людей, хотя люди сделали всё возможное, чтобы зверь потерял достоинство.

Сюрреалисты наблюдали за незнакомцем словно завороженные.

Вот гарсон принёс ему чашку кофе и молоко в стеклянном кувшинчике.

Незнакомец вежливо поблагодарил гарсона, и тот отошёл.

Незнакомец нацедил в кофе молока.

Положил в кофе два кусочка сахара.

Размешал кофе с молоком маленькой ложечкой.

От напитка поднимался почти невидимый пар.

Незнакомец отложил ложечку.

Он пил кофе с явным наслаждением.

Маленькими глотками, с остановками.

Затем он поставил пустую чашку на блюдечко.

И достал из кармана пиджака плоский металлический портсигар.

И закурил сигарету, предварительно чиркнув спичкой о коробок.

Он выпускал дым изо рта и из ноздрей.

Его сигарета доставляла ему явное удовольствие.

Он курил так, как будто знал: его сигарета и его спичечный коробок содержат в себе тайную жизнь, в миллион раз более напряжённую и странную, чем жизнь окружающих людей.

Пару раз он выпустил дым в виде маленьких синих колец, выталкивая их из тёмных сложенных трубочкой губ.

Изящным жестом он стряхивал пепел в пепельницу.

На его безымянном пальце красовался перстень с тёмным камнем неясного происхождения.

Лицо незнакомца сохраняло замкнутое выражение.

Он не обращал внимания ни на кого вокруг.

Докурив сигарету, он раздавил окурок в пепельнице.

И посидел ещё несколько минут, о чём-то раздумывая.

Затем встал, резко выпрямившись.

И надел поношенную шляпу на волнистые чёрные волосы.

И накинул на плечи старый плащ, сохранявший следы дождя.

И вышел из кафе La Coupole под серое небо, сочившееся водой.

Деньги за кофе он оставил на столике.

Сюрреалисты наблюдали всё это в полном молчании.

А затем они закрыли свои лица ладонями. И горько, как дети, заплакали.