Вечное возвращение Сальвадора Дали - Александр Давидович Бренер

Однако скорее всего никогда и не существовало реальной оппозиции между бунтарским сюрреализмом и сюрреализмом прирученным: сюрреализм как движение был вполне последователен в своём страхе перед спонтанным восстанием.

Бретон мог сколько угодно болтать о стрельбе наудачу в толпу, но сам предпочёл уклониться от подобного действия.

Мятежный потенциал сюрреализма был изначально подорван тяготением к общественному признанию.

Как и Дада, сюрреалисты верили в скандал, но знали загодя, что настоящий скандал ведёт к отлучению от общества — и избегали его.

Их артистический бунт диалектично переходил в социальную адаптацию.

Они были в первую очередь культурными деятелями, а уж где-то потом — революционерами и заговорщиками.

Батай и Арто быстро поняли: сюрреалисты не конспираторы.

Они принадлежали языку, эстетике и истории больше, чем молчанию, иконоклазму и мессианскому прободению.

Антагонизм сюрреалистов был действенен лишь тогда, когда разделял игровое поле с командой своих противников, а это значило, что каждый забитый гол был признанием правил игры.

С возрастом их бунты и вызовы умерились, и на поверхности осталась добротная эстетическая продукция.

Она была быстро усвоена критическими дискурсами, помещена в надлежащий исторический контекст и коммерциализирована.

Сюрреалисты облажались в битве с культурными институциями: они были почётно поглощены этими институциями.

Ванейгем правильно понял: они разбазарили себя.

И всё-таки: тот или та, кто по-настоящему любит сюрреализм, понимает, что его истина — в неповиновении.

В сегодняшнем мире, где ребяческое возмущение загнано в цифровой централ, необыкновенное упорство сюрреалистов в поиске иных миров — неплохой ориентир.

Наилучший способ остаться верными первичному сюрреалистическому импульсу: на свой собственный лад осуществить переселение из нормализованного ужаса капиталистической реальности в лес духов, где обитают висельники, сигнальщики, дикари и ангелы-истребители.

Необходимо сотворить заново свой сюрреализм: разрушить, расколоть, разъять подлый социокультурный континуум, выйди за его пределы — в анархию и коммунизм.

Гала умерла

10 июня 1982 года Гала превратилась в труп.

Лучше бы она вообще никогда не рождалась, а оставалась Золушкой, которую любил мальчик Дали.

Лучше бы вместо неё в 1894 году в Казани родился Соловей-разбойник и расколол своим свистом эту планету надвое.

Лучше бы Поль Элюар — первый муж Галы, связывавший её старыми подтяжками, а потом облизывавший её бёдра и лобковые волосы, — оказался Мальчиком-с-пальчиком.

Только идиоты вроде Семёна Файбисовича и Максима Кантора думают, что имеют отношение к живописи.

Живопись рождалась в животе больного непроходимостью кишечника Хаима Сутина и выходила с пронзительным звуком и тревожным запахом из его ануса.

Живопись извергалась по ночам из носоглотки Филиппа Гастона и не давала забыться сном его двойнику — неизвестному эрегированному отроку.

Мы окружены бздящими Кошляковыми, мычащими Осмоловскими и рычащими Маурицио Каттеланами.

Наши глаза изжёваны Ансельмом Кифером, Джулианом Шнабелем, Дэвидом Хокни и Герхардом Рихтером.

Но это не искусство и не живопись.

Искусство прячется, как кошка, которую хотят казнить недоросли, подражающие императору Каракалле.

А под компетентными пальцами Георга Базелица искусство не рождается.

Живопись исчезает из мира, как китайский речной дельфин, напуганный заплывом председателя Мао в реке Янцзы.

А у Такаси Мураками дырка в жопе размером со столыпинский вагон, в котором везут на херсонский фронт псковских контрактников.

Живопись рождалась под кистью Веласкеса, когда он запечатлевал усы на физиономии короля Филиппа IV Испанского — усы, предвосхитившие Сальвадора Дали в минуту старческого отчаяния.

А яйца Дэмиена Хёрста заполнены криптовалютой из влагалища вампирши из рассказа Натаниеля Готорна.

Елена Ивановна Гомберг-Дьяконова с её эзотерическими ляжками даже в могиле издаёт такое громкое зубное скрежетание и генитальное бульканье, какое не издавали даже тысячи ведьм в Вальпургиеву ночь.

От твоих звуков, Гала, корёжится Эйфелева башня и дрожит Колизей.

Твоя органическая музыка возмездия в её последней модификации истребителя F-35, кувалды и ракеты «Кинжал» заставляет нас вставать на цыпочки в поисках безмолвия.

Засохни, Гала, нишкни.

А ты, Дали, укуси себя за язык и выбросись в окно вместе с мольбертом и кисточками.

Тогда искусство, может быть, вылезет из кустов.

Тогда живопись, пожалуй, вновь явится из океанских глубин.

Сальвадор Дали в детстве

Когда Сальвадор Дали родился, он был маленьким, как мышь.

И подвижно-неподвижным, как вошь.

То он замашет ручками и заорёт во весь голос, то затихнет и замрёт.

Было непонятно, чего он хотел.

Одно очевидно: хищник, но бздун.

Гу-го.

Бо-бе.

Только к двадцати годам стало ясно: культурный хищник и хмырь.

На голове у него росли не волосы, а вороний пух.

Его ноги отличались необыкновенной красотой, как у балерин.

Торс его был вылеплен из бледно-матовой плоти, как у бомжей.

Он жил в Фигейрасе, в доме своих родителей, которые, если б могли, сожрали весь мир.

В Фигейрасе дома были сделаны из глины и кирпича.

А некоторые из досок и ерунды.

А некоторые из камня и хрусталя.

Сверху — черепичные крыши, от слова «черепок».

Эти дома были похожи на усыпальницы.

В них жили каталонцы, испанцы, греки, евреи и другие бандитские национальности.

Они убивали и ели зверей.

И смотрели друг на друга исподлобья, как шпана.

Они торговали собой, своими жёнами и своими детьми, как это принято у людей.

Ещё там жили похотливые бабушки.

По ночам они дрочили себя на своих простынях.

А если они были богаты, то покупали себе бедных юношей.

Впрочем, в Фигейрасе жили и бедные бабушки, изнурённые непосильным трудом.

Они обитали в бараках и бардаках.

И носили туда воду из колодцев — в качающихся на коромыслах бадьях.

Настоящие коромысла, как в древней Руси!

Маленький Сальвадор, гуляя, часто проходил мимо одной такой бабушки.

Она отличалась необыкновенной красотой.

Она обитала в косом домишке, вросшем в песок.

Она ходила в рваном платье наоборот.

Её тело в рвани было подобно звезде.

У Сальвадора это вызывало стояк.

Он думал: «Вот бы с ней поебстись».

И ещё: «Чтоб хорошо поебстись, надо есть много зверья».

Зверей в этом городе жарили на углях.

Дали гулял по Фигейрасу, жадно вдыхая запах жареного зверья.

Он пожирал глазами всё.

Он был готов проглотить дома, собак, кошек и велики, игрушечных лошадей и все сладости, всех детей и бабушек, пугавших его и одновременно вызывавших стояк.

Он говорил себе: «Вот подрасту немножечко — и всех вас съем».

Он гулял, учась у двуногих жадности, а не бунту или беспечности.

Он учился жить не у анархистов и мятежников, которых в Фигейрасе было с гулькин нос, а у каталонских, французских, немецких и еврейских барышников, которых было хоть