Вечное возвращение Сальвадора Дали - Александр Давидович Бренер

Дали сразу узнал её, и она его тоже узнала по усам.

У неё были чёрные сросшиеся брови, а у него проступающая плешь.

Фрида сказала: «Пройдёмся, Дали».

Дали вежливо согласился: «Окей».

Гала ждала его в эту минуту в кафе «La Closerie des Lilas».

Но у Фриды был очень твёрдый взгляд, и Дали забыл о Гале.

Они дошли до сквера Рене Вивиани (там хорошо).

Сели на скамейку в тени.

«Как часто вы думаете о самоубийстве, Дали?» — спросила Фрида, закуривая.

«Ежеминутно», — соврал он.

«Значит, вы выношенный самоубийца?» — спросила Фрида, затягиваясь.

«Безусловно», — солгал он.

«Я различаю выношенных и случайных самоубийц», — сказала Фрида, выпуская дым из ноздрей.

«Это очевидно!» — ляпнул Дали.

«Выношенные самоубийцы далеко не всегда кончают с собой», — сказала Фрида, стряхивая пепел на костюм Дали.

«Бесспорно», — брякнул он.

«Гёльдерлин, Ницше и Жарри были выношенными самоубийцами, но не убили себя», — сказала Фрида, глядя на нос Дали.

«Абсолютно верно», — вякнул он.

«А вы, Дали, когда вы убьёте себя?» — спросила Фрида напрямик.

Дали поперхнулся собственной слюной.

«Я убивал себя много раз, дорогая моя».

«Тогда вам ничего не стоит сделать это ещё разок».

С этими словами она извлекла из складок своей юбки короткий воронёный кольт.

Дали испугался, как шпик.

«Слишком поздно», — сказал он уклончиво.

«Убить себя никогда не поздно, Дали», — возразила мексиканская волшебница. — «Вспомните Жерара де Нерваля, у которого вы украли идею телефона-лобстера».

Она накрыла своей рукой руку Дали.

Её ладонь была шероховатой и сухой.

Ни жёсткой и не мягкой, нет.

Такой, как надо, да.

Потусторонней — вот.

Она сказала: «Я коммунистка, а ты кто, Дали?»

«Поэт и художник», — булькнул он.

«Для поэтов слишком поздно, Дали», — сказала она. — «А для художников и подавно, увы».

Дали не понял, но не попросил разъяснений у Фриды, а заявил: «Коммунизм деградирует слишком быстро. Судите сами: Маркс был крайне волосатым, Ленин носил усы и эспаньолку, а у Сталина только усы, но с моими они не могут тягаться никак. Представляете, что их дальше ждёт?»

Фрида промолчала, как зверь.

И вдруг насильно поцеловала его в губы и прижала к себе.

Дали страшился поцелуев, как триппера.

Фрида разворотила ему рот и нарушила завиток усов.

На вкус она была — арбуз.

Холодный, сладостный.

«Нас всех обучали убивать в детстве, Дали», — сказала она.

«И вы убивали, мадмуазель?»

«Да».

«Кого?» — дрожа всем телом, спросил Дали.

«Всяких. Разных. Мудаков».

Они помолчали, рассматривая небеса.

Потом Фрида сказала: «Ты не убьёшь себя ни сегодня, ни завтра, Дали. Ты будешь всегда бояться своей смерти, Дали. Но она — маленькая девочка и хочет с тобой подружиться, Дали. Она хочет, чтобы ты держал её за ручку, Дали. А ты её гонишь. Как тебе не стыдно, Дали?»

«Я до неприличия люблю жизнь», — соврал он.

«Нет, ты любишь не жизнь, а свою ёбаную Галу», — возразила она. — «И ты её не любишь, а боишься, Дали».

Вот так примерно они и калякали.

Наконец Фрида сказала: «Уже темнеет. Ну что — стрельнем, Дали?»

«В кого?» — пугаясь, спросил он.

Фрида указала куда-то перстом.

Там, под знаменитой робинией, посаженной в начале XVII века ботаником Жаном Робеном, сидела ворона — большая, чёрная.

Величиной с курицу, наверное.

Она смотрела то ли на Фриду, то ли на Дали.

Потом что-то клюнула на земле.

Фрида вложила в руку Дали холодную револьверную плоть.

«Нужно прицелиться и выстрелить, Дали».

Он подчинился как загипнотизированный.

И прицелился в чёрную птицу, слетевшую с парижских небес.

И нажал курок.

Звук получился глухой. Словно пёрнул кабан.

Ворона встрепенулась и завалилась на бок.

«Ты попал, Дали», — сказала Фрида, веселея как бес.

Ворона лежала, дрожа клювом и трепыхаясь в агонии.

Потом затихла и умерла.

«Браво», — сказала Фрида, отбирая у Дали кольт.

Он хотел, чтобы оружие осталось у него.

Но не вышло, увы.

«А в Гитлера ты бы стрельнул, Дали?» — спросила Фрида, смеясь.

Он встрепенулся и затрещал: «В своё время я сказал Бретону и компании: „Если вы действительно сюрреалисты и романтики, — полюбите этот нынешний немецкий романтизм, этот всплеск бреда и подсознания! Полюбите Гитлера! Он — само безумие, он — сосуд, наполненный отборным говном!“»

Фрида усмехнулась и отчеканила: «Гала сделала из тебя съедобную какашку, Дали».

Он возмутился, но промолчал.

А потом заявил: «Гала — моя муза, мой гений и моя жизнь. Без Галы я никто».

Фрида на него даже не посмотрела, на этого мудака.

Она встала: «Ну, ладно, Дали».

Дали тоже вскочил со скамьи.

«Мне пора», — сказала она.

Дали стоял и смотрел на её сросшиеся брови, на её молодую грудь.

«Ещё увидимся?» — спросил он.

«Нет».

На прощание она снова поцеловала его в рот.

И укусила, как змея.

Нижняя губа Дали задрожала от боли и отчаяния.

Он испугался и отпрянул, как пёс.

«Это тебе от твоей маленькой смерти», — сказала она.

И ушла, волнуясь своим чудным задом и изувеченным хребтом.

А Дали подошёл к вороне и посмотрел.

Она была мёртвой-премёртвой, как сама смерть.

Мертвее не бывает, увы.

Дали-Гагарин

В 1951 году Дали опубликовал «Мистический манифест», открывающийся следующей фразой: «Две самых взрывных вещи, которые могут случиться с бывшим сюрреалистом сейчас: 1. стать мистиком; 2. овладеть искусством рисования».

Именно это с ним, по его словам, и произошло.

Припадок мистицизма, о котором вещал Дали, был вызван бешеным прогрессом науки, прежде всего квантовой физики и шире — достижениями общей морфологии, в чьи глубины погрузился бывший сюрреалист, чтобы не отстать от времени.

А овладение искусством рисунка означало: стать мастером по печати бабла.

В 1950-е годы Дали перешёл от мягких форм своего сюрреалистического периода к формам головокружительной корпускулярности, характерным для эпохи атомной бомбы и квантовой механики.

Форма, как утверждал Дали, есть «реакция материи на неустанное инквизиторское давление жесткого и неумолимого пространства-времени».

Читай: нужно подчиниться рыночным условиям.

«Красота является спазмом чудовищного прогресса всех наук».

Читай: нужно стать виртуозом рисования долларов.

«Каждая роза произрастает в узилище».

Читай: художник — заложник капитализации.

«Бесформенна только свобода и анархия».

Читай: воображение необходимо подчинить воле к финансовому накоплению.

«Современный мастер должен отстраниться от модернистского бедлама в пользу сверхчеловеческих высот Рафаэля и Микеланджело».

Читай: нужно превратить живопись в попсу.

Он и сам становится в это время попсой и журнальной проблядью.

Дали