Вечное возвращение Сальвадора Дали - Александр Давидович Бренер

Он гулял с детской мольбой и проклятием в кишках.

Мольба и проклятие качались в его душе, как вёдра на коромыслах старух.

Гу-ге.

Бу-бо.

Земля поэтов-дураков

В последние годы своей жизни Сальвадор Дали кушал землю, как крот.

Каждое утро на завтрак ему ставили маленькую миску с горстью земли, приправленной оливковым маслом и уксусом.

Дали ел эту землю, смутно вспоминая своего давнего убитого друга — Федерико Гарсиа Лорку, дурака.

Дали думал: «Если поэзия действительно мертва в лютом людском мирке — если она воистину убита наповал — то мне необходимо есть землю, как моряку. В земле, а не в воздухе, содержится то, что мне надо: мертвые поэты-дураки. На поверхности жизни сознание лепит тела и рожи, они собираются в пары и толпы — специально, чтобы сконфузить моё зрение и скрыть мёртвых поэтов-дураков. Я устал рыскать в лживых слоях атмосферы, как бабуин. Вокруг только ворованный воздух капитала и его слуг. Смрад заполняет мои лёгкие, и я дышу, как схваченная котом мышь. Поэтому мне нужно есть землю поэтов-дураков».

Он уже не мог ужиться в своём немощном «я».

И устал быть дыханием, обдающим гнилью всё окружающее.

Поэтому он ел по утрам землю и её соль, и пытался думать чужими словами — паролями мёртвых поэтов-дураков.

«Скорей бы исчезнуть, сбежать» — вот единственная мысль, прыгавшая в его башке, закупоренной мясом спереди, сзади и с боков.

Земля застревала в горле Дали.

И он запивал её гранатовым вином.

Тюряга мяса — его плоть — убеждала его, что бегство невозможно ни через чувство, ни через мысль, ибо то и другое — формы людского лютого мирка.

Что же ему оставалось?

Только слова мёртвых поэтов-дураков.

И он шептал обрывки стихов, заученных в младенчестве.

Это были слова исхода, слова-обещания, слова-молитвы, слова-вызовы и слова-псалмы.

Это была земля мёртвых поэтов-дураков.

И Дали кушал эту землю на завтрак, как матрос.

Как Дали убил Пазолини

Незадолго до смерти Дали вспомнил, что в 1975 году убил Пазолини, гения.

Это было, когда он увидел в журнале пять фотографий пазолиниевского трупа на земле.

На первом фото лицо Пазолини превратилось в перегной.

И Дали подумал: «Это работа мирового пролетариата, блядь».

На втором фото уши Пазолини лежали отдельно от головы.

И Дали подумал: «Это работа социалистического реализма, бля».

На третьем фото в расплющенной груди Пазолини зияла большая дыра.

И Дали подумал: «Это работа всех угнетённых и угнетателей, блядь».

На четвёртом фото половой член Пазолини лежал в кровавой пыли.

И Дали подумал: «Это работа всех художников-модернистов, бля».

На пятом фото кишки Пазолини покоились на животе.

И Дали подумал: «Это работа христиан всего мира, блядь».

А шестого фото не было, но Дали всё-таки вспомнил и побледнел.

И сказал себе: «Это я вырвал и съел глаза Пазолини, бля».

Плач по цивилизованным младенцам

В 1949 году Дали написал свою первую Мадонну, то бишь Галу.

В это время он уже не был сюрреалистом, но заделался капиталистом и набожным академиком.

Картина называлась «Мадонна Порт-Льигата», её благословил сам Римский Папа, и благодарный Дали подарил Ватикану свою мазню.

Этот холст — не только один из самых безобразных, но и один из самых страшных на земле.

Впрочем, нынешние зрители настолько отупели от прорвы искусства, настолько им облопались, что ничего уже не видят, но если бы они вдруг очухались, то обнаружили бы на полотне Дали замученного Божьего Сына — младенца, висящего в пустоте, с крестом (символом мученической смерти) в крохотной руке, с матерью, довлеющей над ним с молитвенно сложенными в лицемерном жесте лапами.

У Мадонны, имеющей безусловное портретное сходство с Галой, — дырообразное «окно» в корпусе, знак её мистического слияния с мировым пространством, чёрт подери.

Младенец, тоже продырявленный, смотрит на свой крестик словно зачарованный пупс, обречённый на вечное несчастие.

Трудно сказать, что это за картина: то ли плач, то ли усмешка, то ли отпевание, то ли аллилуйя, то ли храп.

В любом случае она вызывает оторопь, ибо в этом образе набожной матери и обалдевшего дитя запечатлены все убиенные малыши, с которыми так мерзко обращались их матери под предлогом заботы и любви.

«Мать и дитя» в истории западной цивилизации — жестокая и печальная быль.

Женщины столь насильственно выталкивают крохотных беспомощных существ из своего передка, что у них могли бы поучиться самые свирепые вышибалы и братки.

Роды крайне редко обходятся без исковерканного лица и отёчного глаза новорожденного.

Памятуя о вековечном безжалостном детопроизводстве, женщина утверждает своё право калечить ребенка со словами: «Я твоя мать».

Образцовая мамаша тиранически диктует, что должно делать её чадо и чего ему делать нельзя.

Как будто младенца и вправду спросили, и он радостно завопил: «Да, конечно, мама, бей меня об стенку башкой!»

А осел папаша стоит и втихомолку восхищается профессией святой мамаши-халды.

Эту хитрую бабью способность — мучить младенца под вывеской «научить его уму-разуму» — усвоили все институты цивилизованного Хаоса.

Следом за родителями приходит школа и заявляет свои права на дитя, потом является государство и требует исполнения обязанностей, а затем подоспевает профессия с её агонией.

А ещё есть религия с прожорливой духовной промежностью.

Ну и культура, твою мать...

Но всё начинается с мамаши, ети её.

Только она может сказать: «Я носила тебя под сердцем, сучок, ты моя плоть и кровь, кость от кости моей! Поэтому слушайся меня, маленький стервец!»

И ребёнок слушается, чтобы стать инвалидом, а потом трупаком.

Сальвадор Дали испытал это всё: Гала была не только его женой, но и его мамочкой.

А сам он стал Римским Папой мировой мелкой буржуазии и её вездесущей харкотины.

И нарисовал свою омерзительную мадонну-манду.

Случай с Фридой Кало

В 1939 году Дали столкнулся с Фридой Кало, чудесницей.

Это произошло в Париже — столице XIX столетия.

Прямо на улице, недалеко от Сорбонны и её камней.

К тому времени Бретон уже выгнал Дали из группы сюрреалистов ко всем чертям.

Но Дали всё ещё заявлял: «Сюрреализм — это я!»

А у Фриды в это время открывалась в Париже выставка.

В тот день она хорошо себя чувствовала.

На ней было очень красивое платье в крупных цветах.

И подвижные