Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

изъяснялся я. Он заявил, что сочувствует мне, сопереживает моей беде и сочтет за счастье стать орудием моего освобождения. Речь, произнесенная мною, была крайне нелицеприятной и уже сама по себе требовала жестокого наказания. Но он счел бы себя недостойным звания человека, если бы не сделал необходимую скидку на горькие и исключительные переживания, временами возникающие в душе оказавшегося в таком несчастном положении. В таких обстоятельствах люди часто принимают друзей за врагов. Я считаю инквизицию своим врагом, в действительности же она верный и беспристрастный друг, ревностно заботящийся о моем теле, душе и состоянии. Другие суды руководствуются другими правилами, потому что преследуют другие цели; и это только справедливо, что они предоставляют своим подсудимым право защищаться против несовершенства их судопроизводства. Сердце же инквизитора недоступно ни для каких других чувств, кроме любви — горячей любви к Богу, любви к Церкви, любви к заключенному, который может быть ошибочно обвинен, любви к раскаявшемуся грешнику, которого он примиряет с нашей общей матерью Церковью, любви даже к неисправимому еретику, чье тело инквизитор сжигает ради блага его души. Инквизитор не предъявляет заключенному собранные против него улики — они остаются между Господом и совестью инквизитора. Но подобное сокрытие способствует вдвойне недоверчивому и внимательному отношению к полученным сведениям; он расследует их с такой строгостью, которой тщетно бы пытался подражать заключенный; правила же дачи показаний в этом суде настолько жестки, педантичны и щепетильны, что исключают всякую возможность ошибки судопроизводства. В силу здравого предрассудка, бытующего во всем католическом мире, человек, побывавший в суде инквизиции, становился навеки обесчещенным. Это еще одна причина, которая требует от суда действовать с крайней осторожностью и осмотрительностью. Сначала он выслушивает обвинителя, который сообщает свои сведения под присягой. Затем организовывается тайная слежка за обвиняемым, и, пока не собрано достаточных оснований для судопроизводства, инквизиция не дает и волосу упасть с головы подозреваемого. Далее все улики тщательно классифицируются по степени своей достоверности: как половинчатое доказательство, абсолютное доказательство, частичное доказательство и неполное доказательство. Если все это учесть должным образом, то станет очевидным, что никогда еще на земле не существовало суда, который был бы мягче в своем судопроизводстве, чище в своих побуждениях и во всех отношениях выше каких-либо попыток очернения и клеветы, чем суд инквизиции.

Что же касается конкретно меня, добавил он, то, лишь собрав огромный корпус разнообразных косвенных улик, инквизиция заподозрила и привлекла меня к суду. Сведения, полученные от меня, невыразительны, но о многом говорят — туман тайны окружает мою личность: кто я таков и откуда родом, необъяснимым остается источник моего состояния — я входил в крупные траты в Испании и Италии, не имея при этом никаких видимых средств. Это не является признаками и приметами невиновности. Напротив, эти обстоятельства сильно подкрепляют обвинение, которое надо мной тяготеет. Однако суд инквизиции столь мягок и столь заботится о своей репутации, что даже на основании этих собранных улик и предположений не готов еще вынести мне приговор. Они будут слушать меня снова и снова. Они дадут мне время на размышления, предоставив мне с этой целью одиночную камеру и грубую скудную пищу. Возможно, таким образом удастся сломить мою скрытность. Фундаментальный принцип их судопроизводства заимствован из гуманного и человеколюбивого постулата древнеримского права: de vita hominis nulla cunctatio est longa*, а следовательно, я смогу убедиться, что им не свойственно нетерпение и поспешность, что они готовы содержать меня сколь угодно долго в своей тюрьме, пока мое дело не будет расследовано до самого дна.

*Когда речь идет о жизни человека, никакая медлительность не является слишком долгой.

Глава IX

Милость, о которой с таким бахвальством заявил отец-инквизитор, пришлась мне не особенно по вкусу. Поняв, что все усилия, которые я мог бы бросить на свою защиту, будут бесплодны, я решил прибегнуть к другой тактике. Я получил три «духовных увещевания», как они их называли, суть которых уже изложил, в течение первых десяти дней своего заключения, а затем на некоторое время был оставлен в покое. Я понял, что это общепринятая практика — после трех «увещеваний» не призывать заключенного на заседания вплоть до года; а из последних слов, обращенных ко мне судьей, довольно очевидно явствовало, что именно этот метод они намереваются применить ко мне. Поэтому без дальнейшего промедления я решил прибегнуть к средству, в котором мог использовать свои силы безгранично, и с помощью блистательного предложения одним махом отмести сомнения и обеспечить себе преданность лица или лиц, от которых могло зависеть мое благополучное освобождение. Единственное, что было необходимо, — убедить тех, кому я собирался предложить помочь мне, в реальности моих возможностей, а затем отдаться на волю этих людей или, скорее, выяснить объем их требований и упований, после чего решительно и вдохновенно выполнить все поставленные мне условия. В период, непосредственно предшествовавший моему заключению, я много размышлял о планах на будущее и, обозревая свое прошлое, жестоко обвинял себя в полумерах, положив в дальнейшем отбросить все колебания и нерешительность. И действительно, оставалось только удивляться, что, обладая возможностями, столь отличными от общепринятых норм и представлений, возможностями, которые, не побоюсь утверждать, трудно себе даже вообразить, я в своем поведении так расходился с требованиями и правами моего положения. Больше я не собирался повторять эту ошибку. Я намеревался преодолеть сопротивление блистательностью своих поступков и уничтожить сомнения величием и царственным великолепием своего облика. Не обремененный связями и не рискуя ничьим благополучием, кроме собственного, я намеревался заставить подобных себе взирать на меня снизу вверх и внушать каждому приближающемуся ко мне чувство собственной неполноценности. Я бы достиг крайней степени бесчестия и позора, если, будучи столь возвышенным в своих привилегиях, пал бы в решительности и твердости своего поведения ниже общепринятого уровня благородства. Пока я исповедовал лишь принципы решительности и твердости; достоинство и величие могли подождать своей очереди.

Довольно скоро мне предоставилась возможность поговорить с человеком, ежедневно доставлявшим мне пищу, и я решил как можно быстрее перейти к тем доводам, с помощью которых собирался привлечь его на свою сторону. Но он не дал мне договорить и первого предложения, оборвав меня выразительным жестом. Я уже упоминал о тишине, которая, казалось, навечно окутала эту мерзкую обитель, но не придавал этому обстоятельству должного значения, полагая, что она не может существенно помешать моему замыслу. Теперь я видел, что физиономия моего служителя исказилась от тревоги и ужаса. Он зажал мне рот рукой и, казалось, всем своим поведением настоятельно требовал, чтобы я соблюдал правила тюрьмы. Однако меня было