Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

второй мои предложения были отвергнуты со всевозможными чувствами религиозного негодования. И действительно, мое предложение, каким бы ослепительным оно ни было на словах, в действительности отнюдь не являлось искушением. Тот, к кому оно было обращено, не поверил моим утверждениям, он счел меня выжившим из ума простофилей, обманутым тем, кого он называл врагом человечества, или же он полагал, что мои деньги очень скоро изменят свой вид и из кажущихся настоящими монет превратятся в ракушки или костяные пластинки. Но даже если бы он не предвидел подобную метаморфозу, он и тогда бы воспринимал каждый дублон30 как плату за свое отступничество в этом мире и вечное проклятие в следующем. Я ничего не выиграл в результате предпринятого мною эксперимента, зато добавил новую главу к своему познанию человеческой природы. Я узнал, что не всякий мошенник есть человек неверующий, я пересмотрел свой поспешный вывод, сделанный на основании изучения своих современников, и понял, что не всякое недостойное поведение свидетельствует об отсутствии воображения и религиозных чувств. Я даже испытал удовлетворение от того, что человек, погрязший во всех пороках, бесчестящих человеческую природу, пребывает в уверенности, что делает богоугодное дело.

Но довольно о внутреннем устройстве застенков инквизиции. Я пробыл узником этого мерзкого узилища двенадцать лет. И хотя несчастный, приставленный ко мне в качестве соглядатая, после моего предложения удостоверился в моей виновности, для его хозяев этого было недостаточно. Они не нашли ничего определенного в его рассказе относительно природы моих беззаконных занятий, а исторгнуть дальнейшее признание из моих уст они тоже не смогли. Поэтому они прибегли к своему излюбленному способу избежать судебной ошибки и предоставили пленнику неограниченное время, для того чтобы убедить его в своей вине или, как они утверждали, установить его невиновность. Возможно, жизнь мне была сохранена и благодаря нраву принца, который в то время занимал испанский престол31. Инквизиция не могла удовлетвориться наказанием меньшим для такого упрямого и неисправимого еретика, чем сожжение на костре, но во времена правления императора Карла подобное наказание за ересь применялось редко, оно приводилось в исполнение лишь раз или два за все эти годы за неповиновение суду. Институт, чьей жертвой я оказался, ожидал более богатой и изобильной жатвы после прихода к власти его преемника, славившегося своей набожностью и религиозным рвением.

Я миную остальные годы своего заключения. Они были окрашены горестным смертельным однообразием. Каких увлекательных и приятных приключений можно ждать от человека, заключенного в четырех стенах темницы? Однако не только однообразие этого периода моей жизни побуждает меня к тому, чтобы не останавливаться и не распространяться о нем. Двенадцать лет не могут не оставить в жизни человека воспоминаний о многочисленных происшествиях и событиях. Даже похороненный заживо в глубочайшей бездне, если он не умственно отсталый и не лишен способности к изложению собственных мыслей, может поведать суетному мирскому человеку такое обилие нюансов своих переживаний, что они хлынут через край. Я мог бы рассказать о тайнах моего узилища, но не стану это делать. Я опасаюсь последствий такого рассказа как для себя, так и для своих читателей. Я не хочу картиной ужасов свести с ума наиболее чувствительных и восприимчивых из них. Если же среди них есть такие, кто полагает, что мои способности просто застыли и омертвели, спешу заверить, что это не так. Возможно, я действительно проводил в состоянии спячки дни и даже недели. Но потом я снова ощущал душевный подъем, становился деятельным, беспокойным, нетерпеливым и изобретательным. Не было способа бегства, над которым я бы не размышлял и который не пытался бы осуществить, не говоря уже о том, что лишь тело мое было сковано, мысль же моя время от времени возносилась в самые высокие эмпиреи или, наоборот, погружалась в глубочайшие бездны, в которых природа тайно совершает свой труд. Я познакомился со всеми философскими системами. Я изучил все существующие легенды, посвященные действию невидимых сил, которые управляют всем происходящим в безграничной вселенной, я бесстрашно развил и сформулировал хладнокровнейшие догадки и утверждения относительно атеизма и демонизма. В зависимости от сиюминутного настроения я черпал страдания или утешение в каждой из этих систем по очереди. Но воспоминания, горькие воспоминания, даже не осознаваемые их владельцем, тормозят мое перо и обрывают повествование. Довольно, довольно о тюрьме инквизиции.

Глава X

Филипп II взошел на трон Испании в конце 1555 года, но дела в Англии и Нидерландах долго не давали ему посетить его возлюбленную страну, и он достиг ее берегов после своего семилетнего отсутствия лишь 29 августа 1559 года32. Можно было бы счесть, что политическое событие такого рода не должно было представлять никакого интереса для меня, забытого пленника, замурованного в темницах инквизиции. Однако в действительности все обстояло иначе. Король желал отметить свой приезд на родину каким-нибудь роскошным зрелищем или памятным событием, которое одновременно показало бы его набожность и поспособствовало бы счастью его народа, и не придумал ничего лучшего, что объединяло бы эти две цели, как аутодафе. Ересь лютеранства, широко распространившая свою отраву в разных странах Европы за сорок лет, смогла рассеять свои ядовитые семена и в этой непорочнейшей и самой католической империи. Филипп сразу заявил о своем враждебном отношении к этому новшеству и, пав ниц перед образом Спасителя, заклинал божественного властелина «никогда не претерпеть страдание быть или называться повелителем подданных, отрицающих существование Господа». Еще до его прибытия в Испанию были получены распоряжения и началась подготовка к мрачному и благочестивому зрелищу, которого он жаждал. Прежде заключенные инквизиции передавались светским судам и подвергались казни там, где были совершены их преступления или осуществлялось судебное слушание; теперь же было предложено, чтобы все, кто мог своей смертью удовлетворить изысканный вкус монаршего святого, были разделены на две группы, одну из которых следовало направить в Севилью, которая долго была столицей блистательной монархии, а вторую — в Вальядолид, имевший честь быть родиной правящего государя. Группа, которой предстояло быть сожженной в Севилье, состояла из пятидесяти человек, многие из которых были отмечены общественным положением, талантами и добродетелями. Группа, которой суждено было отправиться в Вальядолид и членом которой я являлся, насчитывала всего тридцать человек; однако, для того чтобы возместить недостающее число, Филипп заявил о своем милостивом намерении лично присутствовать при сожжении вместе с наследником и всем двором. Испанский народ ликовал в предчувствии прибытия монарха, который был их соотечественником, обладавшим таким же характером и темпераментом, как и они, и который, как они надеялись, обоснует постоянную резиденцию в их стране. Мы, несчастные жертвы набожного