Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

невыразимо более ужасной. Вся манера поведения еврея казалась мне достаточно честной и внушавшей доверие, но ничто не могло умерить возбуждения моей переполненной страшными предчувствиями души.

Мы все еще были погружены в обсуждение упомянутых мною вопросов, когда меня вдруг встревожил шум, донесшийся из внутреннего помещения. Я уже заглядывал в эту комнату, но не заметил в ней ничего, кроме кровати, на которой по ночам отдыхал старик. Однако при этом звуке я вскочил и, увидев, что на двери с внешней стороны есть засов, поспешно задвинул его. Затем я повернулся к Мордехаю — таково было имя хозяина, как выяснилось из предыдущего разговора.

— Несчастный! — вскричал я. — Не ты ли уверял меня, что в доме, кроме тебя, никого нет?

— О! — воскликнул Мордехай. — Это мое дитя, это мое дитя! Она зашла во внутреннюю комнату и заснула на кровати.

— Берегись, — ответил я, — еще одна малейшая ложь будет потоплена в твоей крови.

— Призываю Авраама себе в свидетели! — возопил еврей, вновь охваченный ужасом. — Это мое дитя, всего лишь мое дитя!

— Ответствуй, — со строгостью сказал я, — сколько лет твоему ребенку?

— Всего лишь пять, — ответил Мордехай, — моя дорогая Лия умерла, когда девочке было чуть больше года, и, хотя у нас было несколько детей, лишь она одна осталась в живых.

— Обратись к своей дочери, я хочу услышать ее голос.

Он обратился, и та ответила:

— Папа, я хочу выйти.

Я удостоверился — то был голос маленькой девочки. Я снова повернулся к еврею.

— Берегись, — промолвил я, — не пробуй обмануть меня еще раз — нет ли там еще кого-нибудь?

Он призвал проклятия на свою голову, если там находилась хотя бы еще одна живая душа. Я осторожно открыл дверь, и из комнаты вышла маленькая девочка. Я поспешно и резко схватил ее и отступил обратно к креслу.

— Старик, — промолвил я, — ты сыграл со мной злую шутку. Ведомо ли тебе, чего я избегнул и чего страшусь? С этого момента это дитя будет гарантом моей безопасности. Пока я нахожусь в твоем доме, я ни на мгновение не расстанусь с ней, и, как только у меня возникнут поводы усомниться в своей безопасности, этой рапирой, которую я держу в руке, я проткну ей сердце.

При виде моей решимости еврей задрожал. Отцовские чувства исказили его лицо и увлажнили взор.

— Дай мне хотя бы поцеловать ее! — воскликнул он.

— Да будет так, — ответил я, — одно последнее объятие, а затем до рассвета следующего дня она останется со мной.

Я развел руки, и девочка кинулась к отцу, который заключил ее в свои объятия.

— Моя возлюбленная Лия, — вскричал Мордехай, — ставшая ныне слабым духом на груди нашего отца Авраама! Призываю в свидетели Господа, что приложу все свои силы и буду блюсти всю возможную предосторожность, дабы не дать волосу упасть с головы этого ребенка. Знал бы ты, незнакомец, какое сильное оружие держишь ты теперь в своих руках. У нас, бедных евреев, преследуемых повсюду на земле, ненавидимых и почитаемых отщепенцами рода человеческого, нет ничего, кроме семейных уз, которые поддерживают нас в наших многочисленных несчастьях. Семейные привязанности пронизывают все наше существование и составляют лучшую часть нашей души. Да благословит тебя Бог Авраама, дитя мое! А теперь, сударь, говорите, что вам от меня угодно.

Я сказал еврею, что мне нужен костюм, соответствующий облику испанского кабальеро, определенные медицинские ингредиенты, которые я перечислил ему, и его блюдо с углями для приготовления необходимого мне снадобья, после чего я ничем не стану его беспокоить. Получив наставления, он тут же отправился добывать то, в чем я нуждался. Он забрал с собой ключ от дома, и, как только он ушел, я удалился с девочкой во внутренние покои и запер дверь. Сначала я занялся тем, что успокоил девочку, которая была встревожена увиденным и услышанным, — это оказалось не слишком сложным делом. Затем она оставила меня и пошла забавляться с игрушками, которые были разбросаны в углу комнаты. Теперь я относительно успокоился — я убедился в своей власти над евреем и удостоверился, что могу не опасаться предательства с его стороны. При таких обстоятельствах активность и жизненные силы, переполнявшие меня, отступили, и я, не отдавая себе в этом отчета, погрузился в дрему.

Ночь была в самом разгаре, и я все еще бесчувственно возлежал на кровати Мордехая, когда внезапно со всех сторон на меня обрушилась целая какофония разнообразных звуков. Ум мой был ввергнут в смятение — я все слышал, но, казалось, абсолютно не понимал, кто я и где нахожусь. Мне хотелось укрыться от грохота, но он не только не прекратился, но даже усилился. Наконец мне удалось сосредоточить свое внимание, и первое, что я понял, что в дверь комнаты стучат. Девочка подошла к кровати и пыталась разбудить меня.

— Господин, господин, — настойчиво кричала она, — мой отец хочет войти, а я не могу отодвинуть засов на двери.

Мало-помалу я начал осознавать, где нахожусь, и вспомнил все, что произошло со мной до этого. Я страшно встревожился — вследствие шума мне показалось, что Мордехай вернулся не один. Я попытался заговорить, но органы речи отказывались выполнять свои обязанности. Я попытался шевельнуться, но члены мои ослабли и стали безжизненными. Я почувствовал, как сердце мое куда-то проваливается, что показалось мне непосредственным предвестником смерти. Уловив отдельные реплики в разговоре, который вели между собой отец и дочь, я удостоверился, что Мордехай вернулся без спутников. Я знаками показал девочке, что не могу подняться с кровати, и, наконец поняв меня, она передала эти сведения своему отцу. После значительных усилий ему удалось снять дверь с петель и войти в комнату. Я чувствовал себя крайне слабым и больным, еврей, однако, заботливо поднес мне крепкое ароматное питье, имевшееся у него, и я ощутил, как силы мои постепенно восстанавливаются.

Теперь впервые я мог спокойно заняться состоянием своих сил и здоровья. Заключение в застенках инквизиции и обращение, которому я там подвергался, сделали меня слабым и почти абсолютно беспомощным; но эти обстоятельства представлялись недостойными внимания, учитывая то положение, в котором я находился. Порыв, охвативший меня в разгар неразберихи на главной улице Вальядолида, породил во мне такую энергию и силу, которые могли пробудиться лишь благодаря моему предчувствию грядущего. Эта энергия, казалось, обладала способностью питать сама себя, и, пока было необходимо действовать, силы меня не оставляли. Я рассмотрел себя в