Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Я начал размышлять над тем, что если уж я изумлен тем обстоятельством, что во всех чертах своего лица не могу найти и тени того, что видел накануне вечером, насколько же этим будет поражен мой хозяин. Я не имел ни малейшего желания вызывать в нем подобные ощущения — одним из преимуществ происшедшей со мной метаморфозы было то, что она не давала возможность знавшим меня людям провести хоть какую-нибудь связь между мною прежним и нынешним. К счастью, комната, в которой я спал, была создана по примеру многих других в Испании и имела в дальнем углу лестницу с люком в потолке, для того чтобы обитатели могли подниматься на крышу по вечерам. Крыши были плоскими и устроены так, что можно было без труда переходить с одной на другую, пересекая улицу из конца в конец. Я воспользовался этой возможностью и покинул дом своего гостеприимного хозяина самым бесцеремонным образом, твердо вознамерившись, однако, тут же переслать ему обещанное мною вознаграждение. Нетрудно представить, что Мордехай не менее меня будет рад тому обстоятельству, что его покинул гость, представлявший крайнюю опасность в силу пристального интереса к нему инквизиции. Я закрыл за собой люк и довольно долго переходил с крыши на крышу. Наконец я увидел открытое окно и не замеченный никем благополучно спустился вниз на улицу. По причине торжественной церемонии я с большим трудом снял себе комнату на одном из постоялых дворов Вальядолида и, как только смог, отправил туда сундучок со всеми необходимыми принадлежностями и одеждой. Затем я переоделся и кинул одежду, принесенную мне Мордехаем, в купленный мной сундучок. Пока она оставалась под замком, а ключ хранился у меня, ни одно живое существо не могло опознать и снова выдать меня моим бывшим тюремщикам. Я мог опасаться лишь угрозы со стороны Мордехая, если бы он увидел меня в принесенной им одежде и узнал бы ее; и, хотя эта угроза едва ли могла осуществиться, избегнуть ее было легко, и я предпочел сделать это.

Весь день я провел в том радостном состоянии, которое, не имея аналогов в обычной жизни человека, не имеет и названий в общепринятых языках мира для адекватного его описания. Не раз смертные предавались грустным размышлениям и сетовали на то, что, тогда как весь растительный мир содержит в себе принцип постоянного обновления, лишь человек — венец и господин вселенной — не знает возврата к юности. Когда солнце склоняется к закату, цветы поникают и складывают свои нежные и изящные лепестки, но стоит утру приподнять свои веки, как они снова распрямляются под живительными лучами солнца. При приближении зимы березы, ясени и величественные дубы рассеивают в долинах свою увядшую листву, но приходит весна, и они перестают стесняться своей наготы, заново облекаясь в лиственный наряд. С какой печалью старик взирает на свои увядающие члены! «Для меня, — восклицает он, — не наступит утро и не вернется весна. Моя голова, поникшая под грузом лет, никогда не поднимется с горделивой отвагой. Эти седые лохмы никогда не украсит блестящая позолота юности. Новый мозг не заполнит сердцевину этих костей, и живительная влага не потечет по моим ослабевшим членам. С тщетными сожалениями я вспоминаю о том, каким был в расцвете сил, — эти воспоминания лишь мучают меня и растравляют мне сердце».

Но то, что было бесплодной мечтой старика, что вызывало у него лишь безнадежные вздохи, принадлежало мне. Обычная каждодневная благодать не ценится ее обладателем. Юноша тратит богатство молодости и не ценит его. Если бы юноша мог на мгновение оказаться стариком, если бы старик мог на мгновение помолодеть, тогда, и только тогда, они бы смогли отдать должное тому, чем владеют. Тогда по достоинству были бы оценены пружинистые ноги, ловкое тело, сила, не знающая устали и купающаяся в неистощимых удовольствиях, когда их можно было бы сравнить со слабостью и вялостью, подгибающимися конечностями, больной головой и ослаблением всех органов чувств. Я находился именно в таком положении. Вчера мне было восемьдесят, сегодня — двадцать. Вчера я был искалеченным заключенным, сегодня я был гражданином мира, способным вкусить все его наслаждения. Завтра меня должны были с позором волочь на костер, мне предстояло претерпеть невыносимые страдания под крики и улюлюканье бесчувственной толпы, теперь же я был вправе выбирать что мне угодно, я мог обратиться к любому поприщу и насладиться всеми его удовольствиями. Но что было еще существеннее — мое сознание стало таким же юным, как и мое тело. Устав от вечной борьбы, в последнее время я отказался от ее продолжения и смирился с невзгодами, безжалостно преследовавшими меня. Теперь я снова чувствовал себя полным сил, я был готов к соперничеству и победе. Чувства мои обострились и обрели свойственные им любопытство и наблюдательность, мысль моя была готова работать без устали, безостановочно и непобедимо стремясь к познанию. Тщеславные помыслы ожили в моей груди; я стремился к новым знакомствам и новым связям; я жаждал совершить нечто такое, что принесло бы мне удовлетворение и заставило бы мир вздрогнуть и зарукоплескать.

По причинам, которые сейчас раскрою, я решил прежде всего посетить дочерей в своем наследственном имении Сен-Леон. Я собирался два или три дня посвятить подготовке к этому путешествию. По чистой случайности, по самой предосудительной небрежности я в какой-то мере стал свидетелем того самого аутодафе, жертвой которого я должен был стать. Сам не ведая того, я оказался в толпе и не смог ни выбраться из нее, ни даже воспрепятствовать тому, чтобы не оказаться чуть ли не в центре происходящего. Я увидел галереи и возвышения, сооруженные для зрителей, я увидел окна и крыши домов, где толпились любопытные. Криков страдальцев я не слышал — они тонули в адском ликовании толпы. Но что было хуже всего — я узнал кое-кого из осужденных, которые были привязаны к кольям на высоте четырех ярдов, так что они находились над головами собравшихся, в то время как пламя, обильно подкармливаемое ветвями и сухим топливом, ползло все выше, словно не могло дождаться, когда сможет объять свои жертвы. Как я уже говорил, их было тридцать — обреченных на сожжение тел; и, если я не мог их сосчитать с помощью зрения, мое воображение легко дорисовывало то, на что не способны были органы восприятия. Я испытал ужас, который даже трудно себе представить. Я приложил все свои вновь обретенные силы и с непреодолимым