Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

очевидно, что тайны такого рода лишают своего владельца самых дорогих уз, превращая его в одинокого, бесчувственного эгоиста — он теряет возможность излить свою душу на груди друга или возлюбленной, он утрачивает способность принять подобные же излияния родственной души. Но никакие фантазии, ничто, кроме выпавшего мне на долю опыта, не могло мне нарисовать те тысячи несчастий, которые таил в себе этот ящик Пандоры, этот экстракт всеобщей панацеи. Я считал себя убийцей этих двух возлюбленных, которых у меня были все основания признать чистейшими и преданнейшими созданиями, достойными, как никто другой, составить счастье друг друга. Я, подобно Нерону или Калигуле4, чувствовал, как меня преследуют призраки моих жертв — жены, сына, верного арапа, а теперь в добавление к ним — нежной Юлии и ее верного поклонника. Я обладал даром бессмертия, но взирал на себя как на чудовище, недостойное того, чтобы жить.

Вряд ли я смогу объяснить читателю, насколько тяжелое впечатление на меня произвело сообщение об этом последнем несчастье именно в силу места и времени получения этого известия. Мы — рабы чувств; едкость наитягчайших страданий проистекает из сопутствующих несчастьям обстоятельств. Услышь я эту историю в другое время, уверен, она не доставила бы мне и половины той боли. В отсутствие моих дочерей, когда образы их представлялись мне блеклыми и расплывчатыми, при всей отцовской расположенности к ним я не был бы так потрясен этим известием. Но сейчас я проделал огромный путь из Вальядолида до берегов Гаронны только для того, чтобы увидеть их; я лицезрел замок, в котором они обитали, любовался садом, взращенным их руками, входил в гостиную, которую они украшали своим присутствием. Все это уничтожило целительное действие разлуки и расстояния; в этот момент мне казалось, что я привык видеть их каждый день и считать неотъемлемой частью своей собственной жизни. Я испытывал одновременно чувство новизны и привычности и переживал печальную судьбу Юлии со всей остротой домочадца и со всем потрясением долго отсутствовавшего путешественника. Даже свершившаяся со мною метаморфоза добавляла яду моему горю. Мадам Шабо долго терзала меня подробностями происшедшего, даже не подозревая о том, что она делает, — она полагала, что рассказывает о неизвестных лицах уроженцу другого полушария Земли, в то время как на самом деле пробуждала невыносимые муки отца, сострадающего своему отпрыску. Я же вел с самим собой ожесточенную борьбу, стараясь скрыть все признаки обуревавших меня чувств, которые оказались бы необъяснимыми для стороннего наблюдателя. Но как бы там ни было, несмотря на все мои усилия, мадам Шабо была немало удивлена при виде того возбуждения, с которым я внимал ее рассказу, не имевшему, с ее точки зрения, непосредственного отношения ко мне.

Услышанное от мадам Шабо подсказало мне, как я должен вести себя в дальнейшем при сложившихся обстоятельствах. При следующей встрече с Луизой я сказал, что теперь могу объяснить ей те чувства, которые в момент их проявления могли показаться несколько необычными. Я признался, что был знаком с ее отцом; я сказал, что повстречался с ним во время своего путешествия по Месопотамии5, что, несмотря на наше малое знакомство, он оказал мне исключительную услугу, вследствие которой между нами зародилась искренняя дружба; я сообщил, что он скончался два года тому назад и я присутствовал при его последних мгновениях; я упомянул, что ко мне он обратился со своей предсмертной просьбой и что мой нынешний приезд во Францию в основном продиктован желанием посетить его детей. Затем я передал ей разнообразные письма и документы, подделанные мною с целью обеспечить своих дочерей юридическим доказательством смерти их отца.

Луиза слушала мой рассказ, проявляя чувства любви и скорби, которые неотделимы от привычек благотворно сформировавшейся души. Проявляемые ею чувства заставили меня пойти дальше, чем я намеревался вначале. Я не мог противостоять желанию испытать настроения ее добродетельной души более, чем того требовал случай. Не знаю, свидетельствовало ли это о моем изощренном тщеславии или преступном любопытстве, но думаю, любая благородная душа извинит меня, вспомнив, что лишь с помощью этого недостойного обмана я мог умерить гложущую меня тоску. Время от времени я упоминал подробности, которые никому не могли быть известны, кроме ее отца; я вызывал в ее памяти картины прошлого и рисовал ей сцены ее детства и отрочества. Я искусно касался всех фибр ее души. Иногда она замирала в немом изумлении, потрясенная точностью моих сведений, и готова была броситься передо мной на колени, как перед каким-то бесплотным духом, сошедшим на землю в человеческом обличье, иногда чувства брали верх над изумлением, душа ее начинала таять в сладкой истоме, и казалось, она вот-вот лишится сознания и упадет в мои объятия. Трудно описать, какое удовольствие я получал от этих бесед; не знаю, можно ли их назвать невинными, но во мне они вызывали лишь райские целомудренные чувства. Иногда мне казалось, что я готов провести в этих наслаждениях века.

Как душеприказчика их отца мои дочери принимали меня со всеми знаками почтительности и уважения, но, проведя с ними довольно длительное время, я понял, что нанесу ущерб их положению и репутации, если не положу конец своему пребыванию у них. Я был человеком чужим и почти без имени, и не подобало молодым женщинам уединенно и доверительно принимать лицо одного с ними возраста, но противоположного пола, если они не намеревались выйти за него замуж. Я был вынужден пожертвовать своим счастьем ради этих соображений. С того момента, когда мадам Шабо поведала мне об особенностях положения моих дочерей, моей основной целью пребывания в Сен-Леоне стало устранение неблагоприятных обстоятельств, в которые они были вовлечены вследствие моих ошибок и преследовавшего меня рока; а потому крайне непоследовательным было бы лечить одну беду, предуготавливая другую. Как бы там ни было, я не мог примириться с противоестественным положением безучастного наблюдателя, в котором скорее походил на предмет мебели, наделенный способностью замечать чувства окружающих, чем на члена человеческого общества. А потому счел, что хотя бы с этой точки зрения пора положить конец этому бесславному времяпрепровождению, избрать себе более достойную роль и заняться каким-либо настоящим делом.

Подгоняемый этими соображениями, я оставил обитель своих дочерей. Я удовлетворил пыл отцовского любопытства, я видел их жизнь, лицезрел их красоту, совершенства и добродетели. Если же я был сражен известием о преждевременной кончине моей старшей дочери, если мучился от мысли о том, что справедливо мог считать себя ее убийцей, то кто, как не я, более всех заслуживал этих страданий? Отщепенец и изгой, какое я