Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

имел право надеяться на личное счастье и благополучие своих близких? Будучи повинным во всех этих несчастьях, я видел лишь справедливость в том, что они в результате обрушивались на мою голову, разрывая мне сердце и отравляя душу! Добавим к этому, что я тешил себя надеждой, что мое путешествие окажется небесполезным для оставшихся в живых членов моего семейства. Снабдив их необходимыми документами, подтверждавшими смерть их отца, я тешил себя мыслью о том, что более действенно, чем прежде, оградил их от своей злокозненной судьбы и сравнял их по положению с другими благородными наследницами их родины. Более мне нечего рассказать о двух приветливых восхитительных сестрах. После моего отъезда из Сен-Леона и вплоть до настоящего момента мне больше не представлялось возможности получить о них какие-либо сведения. Я же лелеял лишь одну мечту, осуществление которой удовлетворило бы мои самые горячие упования, а именно: чтобы они обрели то счастье, которого заслуживали!

Наше прощание было не лишено пылкого проявления чувств. Я, чья душа разрывалась от тысячи нежных чувств, которые я не мог выразить и о которых их основные объекты оставались в полном неведении, не мог остаться к нему безучастным. Точно так же и Луиза со своей младшей сестрой не могла равнодушно взирать на человека, принесшего последние сведения об их отце, на свидетеля его смерти, а ныне его душеприказчика. В чертах моего лица и особенностях телосложения было нечто роднящее меня с ними, над чем, возможно, они и не задумывались, но что в полной мере должно было пробуждать в них свойственную нашей природе таинственную предрасположенность. Я выдал себя за близкого доверенного их отца, я рассказывал им подробности, поражавшие их и заставлявшие чуть ли не краснеть при мысли о том, что они могли быть известны кому-либо за пределами близкого семейного круга. В час разлуки они пролили много слез и наградили меня жаркими объятиями, словно я был их братом. И все же признаться ли в своей слабости, слабости, которой, как я думаю, грешу не я один? Мало кому из людей удавалось стать свидетелями того, с какими чувствами встречалось известие об их смерти. Если же удавалось, то не сомневаюсь, что в силу тщеславия и личных переживаний, как бы искренне ни проявлялась скорбь близкими, она не могла удовлетворить их запросов и потребностей. Мне это известно, ибо и меня не миновало это безрассудство. Мои дочери восприняли сообщение о моей смерти с благоразумием и соблюдением приличий, которые сделали бы им честь в глазах любого беспристрастного наблюдателя и которые во много раз превосходили то, что можно было бы ожидать от детей, не видевших своего отца двенадцать лет. И все же мне было неприятно осознать меру их любви и иметь повод сказать: «Такова величина их привязанности». Я достаточно пребывал в этой части земного шара, чтобы увидеть своих детей утешенными, а себя основательно забытым. О человеческое самомнение, на какой шаткой основе порой зиждятся твои гигантские строения!

Глава II

Из Сен-Леона я направился в королевство Венгерское. Для совершения этого путешествия мне предстояло преодолеть двадцать градусов долготы. Но меня это не пугало, ибо более всего я стремился занять новое положение и вступить на еще не испытанное поприще. В своих опытах с наследием незнакомца я решил не ограничиваться полумерами и не терпеть неудач, проистекающих из моей собственной нерешительности. Я вознамерился, как я уже сказал, своей твердостью предвосхищать любые попытки противодействия и усмирять всех противников проявлением более чем царственного величия. А потому я счел предпочтительным перебраться туда, где я не мог быть застигнут врасплох случайными встречами с когда-либо знавшими меня людьми и где меня не сопровождали слухи о моих прошлых приключениях. Мой изменившийся облик предохранял мою репутацию и независимость даже в случае подобных встреч, но, став новым человеком, я желал насладиться всеми преимуществами новизны. Но кроме этого я лелеял в душе и более величественный и возвышенный замысел, заставивший меня из всех возможных стран выбрать Венгрию. Уже почти целый век Венгрия представляла собой великий рубеж христианского мира, театр военных действий, на котором последователи Магомета не на жизнь, а на смерть сражались со сторонниками Иисуса Христа6. Время от времени я размышлял об этой картине, пребывая в одиночестве своей темницы. Я обдумывал невзгоды, выпавшие на долю Венгрии начиная с битвы при Варне в 1444 году вплоть до сражения при Мохаче в 1526-м7, когда этот благородный народ хотя и не преуспел в военной доблести, но даже своими поражениями оттянул срок потери своей независимости и защитил народы и искусство Европы от кровожадных варваров. Я с жаром восхищался героическими подвигами Хуньяди8 и его еще более великого сына. За время своей разнообразной жизни мне удалось повидать войну, и я был знаком с ее неизбежными последствиями. Пока в застенках инквизиции я обдумывал свое путешествие в Венгрию, в случае если мне удастся возвратить себе свободу, мое воображение свыклось с картинами захваченных городов и сожженных деревень, безжизненных тел отважных воинов, распростертых на полях, беззащитных женщин и детей, подвергающихся насилию и жестоким оскорблениям, опустошенных полей и голодающих, воздевающих руки в ожидании хлеба. Намереваясь сразу раскрыть все возможности своего богатства, я счел, что вряд ли смогу найти более достойное поприще для его проявления. Я вознамерился полноводным потоком устремить свои богатства на опустошенные долины и их голодающих обитателей. Неужто подобными действиями я не снищу себе преданную любовь народа, который каждым своим дыханием будет обязан моим благодеяниям? Именно в таком месте должен был обрести себе пристанище обладатель философского камня. Способный же удовлетворить свое честолюбие замыслом меньшего размаха может лишь доказать этим, что недостоин величайшего благословения.

За время путешествия со мной не произошло ничего существенного, что могло бы по праву занять свое место в моей истории. По прибытии я обнаружил, что население находится в еще более бедственном положении, чем мне это рисовала моя безудержная фантазия. В битве при Мохаче пали последние представители потомственной династии9, а также цвет венгерской аристократии. Оставшиеся в живых высокопоставленные лица государства собрали вскоре после этого парламент и избрали, по традиции, своего наиболее выдающегося представителя, дабы он председательствовал на государственных советах и руководил сражениями. Но австрийские герцоги, постоянно стремившиеся к расширению своих владений, воспользовались бедственным положением венгров и подчинили их своему скипетру. Карл V заставил своего брата Фердинанда, чья жена приходилась сестрой покойному королю Венгрии10, заявить о своих претензиях на пустующий трон и ввести в страну войска империи. Избранный