Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

 Том четвертый

Глава I

Первое, на что я намеревался обратить свою вновь обретенную свободу и молодость, было посещение дочерей. Я пустился в путь под прикрытием чужой личины, дабы ничем им не навредить. Дочери были единственным, что у меня осталось от моего когда-то обожаемого семейства. В течение двенадцати лет я пребывал в полном неведении относительно их судьбы и даже самого факта существования. Одно из обязательных условий осуществленного мною ради их блага замысла исключало возможность какой бы то ни было связи с ними или с кем-либо из их окружения, что могло бы умерить мои отцовские тревоги и вселить в меня спокойствие. Будучи лишенным естественной благодати солнечного света, свежего воздуха и человеческого общества, я не мог получить никаких сведений об их жизни. Я решился не открываться им, но, даже невзирая на это жестокое ограничение, продолжал считать возможность увидеть своих детей высочайшим удовольствием из всех тех, которыми мог быть награжден. Сколько злоключений и перипетий могло выпасть на их долю за двенадцать лет? Мое пристрастное воображение с тревогой рисовало себе прошедшие годы, ибо ничто не может успокоить опасения любящего сердца, лишенного исчерпывающих сведений. Как за двенадцать лет должны были внутренне и внешне перемениться создания, покинутые мною в столь юном возрасте! С какой смесью противоречивых чувств взирает отец на свою дочь, которую он оставил ребенком, а вновь встретил взрослой женщиной! С всепоглощающим изумлением он видит ее расцветшую красоту, замечает в чертах ее лица признаки жизненного опыта и новых чувств, распознает по ее манерам и поведению зрелую, сформировавшуюся и уравновешенную личность. Даже то, что мне предстояло посетить их инкогнито и беседовать с ними с глазу на глаз, не обнаруживая себя, хотя и лишало меня многих чистых бесхитростных удовольствий, придавало своеобразную привлекательность моему предприятию, ибо, возможно, представляло собой исключительный, беспрецедентный случай в истории человечества. Я с нетерпением ожидал того часа, когда вновь окажусь там, где появился на свет, смогу побродить под сенью, где протекало мое беззаботное детство, увижу картины, ставшие дорогими моему сердцу, ибо они напоминали мне о престарелой матери и обожаемой жене, а ныне были освящены присутствием моих детей, когда, никем не подозреваемый и никому не ведомый, упьюсь радостью, потаенность которой лишь десятикратно увеличивала ее.

Я выбрал кратчайший путь мимо Пампелуны и Пиренеев к берегам Гаронны. Это путешествие, приятное уже в силу пейзажей и климата, было окрашено для меня еще одним удовольствием, заключавшимся в юношеской свежести восприятия всего, что я видел. Каждый, кто в состоянии вспомнить радости своего детства, согласится, что в этот период жизни все чувства словно настроены на восприятие самых изысканных удовольствий. И вызвано это не только новизной и свежестью всего, что мы видим, как принято считать. Наши нервные окончания пребывают в это время в состоянии тончайшей восприимчивости, так что любое впечатление, каким бы легким и мимолетным оно ни было, заставляет нас трепетать от получаемого наслаждения при каждом благоприятном случае. Мы чувствуем, как оно пронизывает нас до мозга костей, настраивая весь наш организм в унисон своему звучанию. Все наше внимание поглощено одним-единственным объектом, а если мы воспринимаем сопровождающие его обстоятельства, то окрашиваем их животворным светом нашего восприятия, который полностью меняет их облик и вид. С возрастом, напротив, чувства незаметно застывают и становятся вялыми — мы с прохладцей отзываемся на удовольствия и с трудом пробуждаем в себе желания. Такова разница в нашем восприятии восхитительного вкуса, благоуханных ароматов, гладких и блестящих поверхностей, живости красок и божественной сладости звуков. Если это справедливо, предоставляю читателю вообразить себе, как я наслаждался своим путешествием из Вальядолида в живописное и романтическое поместье Сен-Леонов.

Однако в это время я находился во власти еще одного чувства, которое мне трудно передать читателю в полной мере, но которое существенно омрачало только что описанные мною удовольствия. Еще недавно я был стариком, теперь я был молод: я вкусил эликсир бессмертия. Мои представления это изменило не меньше, чем внешний облик и душевную подвижность. Насколько отличаются теоретические представления от практического опыта! В чем-то это напоминает надежду на вечное блаженство, которую лелеет каждый обычный христианин. Она является неотъемлемой частью его веры; он молится об этом каждый вечер перед сном и каждое утро после пробуждения. Сомнения в его искренности оскорбили бы и ошеломили его, и тем не менее насколько смутное и расплывчатое представление он имеет об этом блаженстве. Мирские впечатления обуревают его со всей силой реальности: он не может остаться их безучастным сторонним наблюдателем, он не в состоянии сосредоточить все свои упования на райском существовании, которое является лишь зачатым в уединении и вскормленным верой плодом его воображения. Насколько отличными от этого должны были быть чувства прославленных апостолов, восхищенных на небеса и узревших новый Иерусалим1 в сиянии яшмы, хризолитов, изумрудов и сапфиров!

Я находился в сходном положении. Мне давно было известно, что я обладаю эликсиром бессмертия, насколько меня мог убедить в этом мой рассудок. Но до настоящего момента я никогда не ощущал его пульсации в своих жилах и не знал его воздействия на все части своего тела. Раньше я лишь верил в свое бессмертие, теперь я его ощущал. Это внутреннее преображение не было лишено оттенка грусти. Я по-прежнему обладал человеческим обликом, но теперь я знал, что он обманчив и я не являюсь тем, чем кажусь. Меня отделяла от наисовершеннейшего представителя рода человеческого такая же пропасть, которая отделяет его от муравья или комара, чья жизнь может быть оборвана малейшей случайностью — невольным шагом или малейшей искрой, принесенной ветром. Я более не мог обманываться — я знал, что остался один. На свете не было никого, с кем я мог бы найти общий язык или к кому смог бы испытать искренние чувства. Человеческое общество казалось мне горькой язвительной насмешкой, лишь подчеркивающей мое одиночество. Чем больше я старался приблизиться к естественным узам, свойственным нашей природе, тем с большей силой они разлетались, вырываясь из моих рук. С этого момента я ни на секунду не мог избавиться от страшного гнета своего одиночества. Не раз этот гнет заставлял меня взирать на собственное бессмертие с чувством невыразимого отвращения, не раз я мечтал укрыться от него в сладком забвении могилы. С этого часа я утратил все чувства, все страсти, все