Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

потоки слез хлынули из моих глаз. Луиза была ошеломлена; она бросилась расспрашивать меня, не болен ли я; она молила меня воспользоваться всем необходимым, чем располагал их дом. Наконец я обрел дар речи. Я извинился за свое поведение и сказал, что почувствовал внезапное недомогание, но что пролитые мною слезы принесли мне самое действенное облегчение. Следует заметить, чго вид мой не был лишен изящной утонченности: я был высок, строен, вел себя с учтивостью и бесхитростной откровенностью; мой армянский наряд, хотя и был сшит из дешевых материалов, самым выгодным образом подчеркивал достоинства моей фигуры. Обе дамы проявили живейший интерес к симптомам моего недуга. После нескольких минут ожесточенной внутренней борьбы я встал, извинился за поспешность своего ухода и попросил разрешения вторично посетить их днем, чтобы сообщить им нечто немаловажное.

Я повидал двух своих дочерей, они были живы, я лицезрел их красоту и убедился в том, что они здоровы. Выйдя от них, я прижал руку к сердцу и поздравил себя: пока все было хорошо. Часть груза словно свалилась с меня. «Но где же моя третья дочь?» — воскликнул я, ударяя себя правой рукой по лбу.

Я вдруг явственно понял, что ее нет в живых. Я обратился к слуге, провожавшему меня, с просьбой переговорить с экономкой, и меня провели к Марианне Шабо. Она, как, вероятно, и мои дочери, была поражена моим видом, словно черты моего лица напоминали ей кого-то, с кем она была близко знакома. Она могла бы принять меня за моего сына, только выглядел я значительно моложе. Я извинился перед ней за свое любопытство и заверил ее, что у меня есть существенные причины интересоваться семьей мосье Сен-Леона, а потому я прошу, чтобы она любезно согласилась ввести меня в курс дел, насколько она может позволить себе это сделать по отношению к человеку, не имеющему счастья числить себя в ряду их знакомых. Я сообщил, что видел только двух хозяек замка, но, по моим сведениям, их должно было быть трое, поэтому я особенно хочу получить сведения о молодой даме, не появлявшейся в гостиной. Предчувствия меня не обманули: подозрения, посетившие меня при выходе из гостиной, были провозвестником ее кончины — моя возлюбленная Юлия была мертва, она умерла четыре года назад! Если бы я не пребывал в таком волнении при посещении могилы своей почтенной родительницы, то заметил бы памятник Юлии, поставленный неподалеку от надгробия ее бабушки. Но если бы это тягостное известие настигло меня тогда, оно бы стало для меня непереносимым ударом, так что я был рад, что избег этого!

В последовавшей за этим беседе я узнал от почтенной матроны множество подробностей относительно своих дочерей. Мадам Шабо извинилась за то, что не может сообщить мне ничего особенно приятного. Ее юных хозяек преследовала череда бед, хотя, Господь свидетель, они заслуживали только счастья. Несколько лет спустя после их переезда в Сен-Леон за Юлией начал ухаживать юноша, достойный ее во всех отношениях. Он был богат, благороден, отважен духом, образован и имел поистине доброе и любвеобильное сердце. Их привязанность длилась долго и была испытана временем; вследствие привычки и знакомства с добродетелями друг друга она пустила глубокие корни. Отец юноши намеревался женить его на дочери герцога и пэра королевства, но, обнаружив непоколебимую неизменность чувств сына, наконец уступил и благословил своим согласием их взаимную страсть. Все было готово к свадьбе — день был оговорен и назначенный срок быстро приближался. Но как раз в этот момент отец юноши изменил свое решение и стал еще более упрямым и неуступчивым, чем прежде. Прошел слух о том, что мосье Сен-Леон, отец юных дам, жив. Мадам Шабо выразила опасение, что слух этот возник вследствие оплошности Бернардина, во всех остальных отношениях ревностного и верного слуги, уже заплатившего с тех пор дань человеческой природе. Как бы там ни было, отец возлюбленного Юлии более не внимал ни мольбам, ни уговорам. Он был корыстолюбив, и состояние невесты, представлявшееся достаточно значительным при иных обстоятельствах, стало казаться ему ничтожным в силу изъяна в ее звании. Но что было гораздо существеннее — такое положение вещей ни в коей мере не соответствовало его представлениям о благородстве и чести, и он не мог допустить, чтобы тестем его единственного сына стал изгнанник и бродяга, местопребывание которого неизвестно и о котором никто с достоверностью не скажет, жив он или мертв. Да и история возвращения девушек в их наследственное поместье при тщательном рассмотрении таила в себе что-то сомнительное и нелицеприятное. Было хорошо известно, что мосье Сен-Леон покинул страну после того, как разорился, погрязнув в пороке азартных игр; странно, утверждали некоторые, что его дети по прошествии девяти лет смогли выкупить все его владения. Короче, чем больше увещевали старого виконта, тем непримиримее он становился. В конце концов он воспользовался властью, которой правительство Франции наделило отца семейства3, и запер своего сына в одной из королевских темниц. Это стало роковым ударом и для самого шевалье, и для его возлюбленной. Обманутый в своих самых горячих ожиданиях, опозоренный жестокостью отца, он начал быстро чахнуть. Однако ничто не могло поколебать неумолимость виконта — он соглашался освободить сына лишь при условии его отречения от своей любви, чему препятствовали честь, достоинство и чувства юноши. На все увещевания освободить сына, если виконт не хочет стать повинным в его гибели, он упорно отвечал, что предпочитает его смерть мысли о том, что он может связать себя с обесчещенным семейством. Всего лишь за несколько недель до кончины юноши отец согласился освободить его из тюрьмы и перевез в один из своих замков, располагавшийся в отдаленной провинции. Но недуг шевалье оказался неизлечимым — жизненные основы его организма пришли в полное расстройство. Возлюбленный несчастной Юлии скончался, что повлекло за собой и ее преждевременную кончину. Мадам Шабо добавила, что обстоятельства этой истории стали объектом всеобщего порицания и самым неблагоприятным образом сказались на возможных перспективах оставшихся в живых сестер. Они с достоинством переносили свое положение, но не могли не осознавать, что в силу неблагоприятного стечения обстоятельств лишены самого большого человеческого счастья, а именно вступления в достойный и приличествующий им брак.

Пока мадам Шабо рассказывала мне трагическую историю Юлии, я чувствовал, как душа моя сотрясается от горя, и не единожды разражался потоками слез. О роковое наследство! О чудовищные тайны медицины и химии! С каждым днем мой ошеломленный взгляд различал все больший диапазон их губительных последствий! При первом же взгляде мне стало