Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

найти повсюду — ни погодные условия, ни злокозненность людей не могли погубить их. Где есть карьеры, там есть и камни, где есть глина, там можно обжигать кирпичи. Я стремился придать естественный путь развития процессу строительства жилья. Нанимая рабочих и выплачивая им жалованье, я обеспечивал постепенный и оздоровительный приток денег на рынки. Увеличение количества драгоценных металлов должно было оживить торговлю, сообщить уверенность покупателям и желание удовлетворять их запросы продавцам. Надежда и рвение вновь возродятся в душах людей, и подстегнутое мною трудолюбие в одной области сможет вселить такое же в другие сферы общественной деятельности. Я прибыл в Венгрию весной 1560 года; погода благоприятствовала пахоте и севу, так что, казалось, я приступил к своей деятельности под знаком самых счастливых предзнаменований.

Однако между севом и сбором будущего урожая неизбежно должно было пройти какое-то время. И, хотя я положил для себя законом как можно меньше вмешиваться в естественный процесс жизнеобеспечения общества, все же я счел разумным закупить некоторое количество пшеницы в Польше, Силезии и других близлежащих странах. Эта мера показалась мне вполне приемлемой хотя бы потому, что таким образом я показывал пример остальным, побуждая их действовать таким же образом. Я нанял посредников, я устремил свои взоры во всех направлениях по берегам судоходных рек, я основал склады продовольствия. Моему предприимчивому духу претило заниматься благотворительной раздачей закупленного мною или продавать зерно по излишне низким ценам, которые могли бы выбить с рынка других торговцев, чей дух предпринимательства мог бы самым счастливым образом соседствовать с моим. Какое бы я ни испытывал безразличие к денежному вознаграждению, в интересах торговли и обмена мне следовало придерживаться поведения купца.

Сфера моей деятельности не ограничивалась строительством и закупкой зерна. Хотя эти занятия, или, вернее, первое из них, я полагал для себя наиважнейшим; однако я не настолько был рабом своих собственных принципов, чтобы пренебрегать непосредственными нуждами. Я не стремился превратить весь народ в своего сторонника и приверженца, скорее я желал избегнуть этого как опасного источника клеветы и злословия. А потому я не раз давал ссуды другим людям, чтобы они так же, как я, могли нанять работников и действовать на собственное усмотрение, преследуя свои интересы. Иногда крики бедняков, вдов и сирот слишком явственно свидетельствовали об их неоспоримых нуждах, не позволяя мне отказать им в помощи. Несколько раз я тайно помогал людям, чьи благородное происхождение или гордая независимость были бы слишком уязвлены, стань им известно имя их благодетеля. Я был осторожен и предусмотрителен, когда дело касалось непосредственных денежных раздач, однако не старался избежать их вовсе — я считал их рискованным, но иногда необходимым вмешательством.

С помощью этих мер мне удалось возродить, по крайней мере в тех сферах, на которые распространялась моя деятельность, почти угасавшую жизнь в стране. Когда я приступал к своим трудам, уныние и безнадежная праздность были написаны на всех лицах; несчастные жители влачились по дорогам и улицам, лениво опустив руки, и их слабые, медленно передвигавшиеся ноги едва поддерживали безжизненные тела. Когда мои намерения были обнародованы и я претворил в жизнь несколько своих замыслов, спящие души людей были словно разбужены полногласным и вдохновляющим звуком трубы. В глазах их забрезжила сообразительность, слезы страданий были утерты с впалых щек, и улыбка надежды постепенно сменила выражение горького отчаяния. Деятельные мысли придали быстроту их движениям и походке; повсюду стали видны спешащие с места на место работники, со всех сторон стали доноситься звуки молотков, пил и других орудий труда.

Избранная мною манера поведения неизбежно сделала меня объектом всеобщего внимания. Я был чужеземцем, лишенным родственных и дружеских уз в этой стране. С виду я казался юнцом, молодым человеком в расцвете сил, который, вероятно, вот-вот вступит во владение своим наследством. Все это лишь увеличивало всеобщее недоумение, делая загадку моей деятельности еще более таинственной и необъяснимой. Казалось, что я, находясь в нежном возрасте, неподвластен страстям, зачастую разрушающим добродетели юности. Юность — время благожелательности, но благожелательность редко бывает единственным ее плодом, как представлялось в моем случае. Мои планы отличались зрелостью и уместностью в гораздо большей степени, чем могли ожидать от меня окружающие. Для сторонних наблюдателей не прошли незамеченными мое явное бескорыстие и скромность. Вследствие всего этого было решено, что мосье де Шатийон — на этот раз я выбрал такое имя — достоин всяческих похвал и восхищения. Где бы я ни появлялся, меня сопровождали выражения благодарности и благословения; в мою честь слагались баллады; даже дети своими младенческими устами перечисляли добродетели спасителя Венгрии. У дверей моих постоянно толпились люди, следившие за каждым моим шагом, я непрестанно находился на виду. Меня без конца осаждали просьбами; однако, если какой-либо проситель проявлял дерзость и бесцеремонность, все присутствовавшие тут же готовы были обуздать его неучтивость и преподать ему урок почтительности к великодушному благодетелю, который никому ни в чем не отказывал, если просимое не было недостойно и вредно.

Так ко мне относились в Буде и близлежащих областях. И с точки зрения окружающих, и на мой собственный взгляд у меня были все основания быть довольным собой. С моей помощью в стране возродился труд, а вместе с ним и его наилучшие спутники — изобилие и здоровье, радость и спокойствие, повсюду встречавшие благословения. Мне казалось, что в моих поступках нет ни грана вульгарного честолюбия. Я не стремился ни к почестям, ни к славе, я не нуждался ни в высоких титулах, ни в увеличении своей власти. Меня вполне удовлетворяла мысль о том, что я принес счастье народу, который считает меня теперь своим благодетелем. Предел моих желаний выражался в стремлении к тому, чтобы меня почитали и любили. Я получил то, чего желал: обретенная мною посредством великого труда юность походила на то, что нам известно о молодых годах Иова. «Когда я выходил к воротам города и на площади ставил седалище свое, юноши, увидев меня, прятались, а старцы вставали и стояли; князья удерживались от речи и персты полагали на уста свои; голос знатных умолкал, и язык их прилипал к гортани их. Ухо, слышавшее меня, ублажало меня; око видевшее восхваляло меня».

Можно было бы счесть, что я наконец достиг положения, достойного обладателя философского камня, и начал пожинать плоды, которые по праву причитались человеку столь отмеченному среди ему подобных. Не стану утверждать, что я с безразличием взирал на приятность своего положения. И хотя я старался избегать преследовавшие меня рукоплескания, есть в человеческой природе нечто такое, что не дает нам