Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

— Вспомните, мой господин, что, когда я прибыл в Венгрию, я застал население в самом отчаянном положении — люди погибали от нужды и голода. Разве мне уже не удалось на несколько месяцев отсрочить их гибель?

— Да, я помню об этом. Ты один из тех непосед, которые вечно считают, что им под силу устранить любое зло, которые во все вмешиваются и все переиначивают. Забота о благосостоянии народа — таинственное ремесло, которым могут заниматься лишь те, кого Магомет возвысил до положения государственных деятелей. Твое вмешательство противно духу нашей религии и заслуживает того, чтобы быть наказанным самым примерным образом.

— Боже милостивый, неужто в этой стране считается преступлением накормить голодающих, одеть нагих и дать кров бездомным?

— Сьер Шатийон, — ответил паша, — ты, похоже, незнаком с основными принципами турецкой политики, самой милосердной и мудрой в мире. Даже не случись все те беспорядки, которые меня так тревожат, ты, занимавшийся подобными деяниями, все равно повинен в измене султану. Знай же, что на всем просторе владений султана существует лишь один господин, и это наш блистательный повелитель. Ты заявляешь, что хочешь быть благодетелем его подданных и судьей самому себе, но подобные настроения — открытый бунт против славной конституции Оттоманской империи21. Сюзерену Константинополя не нужны другие благодетели, кроме него самого. Как невидимый властелин мироздания он действует через посредников — он позволяет своим министрам быть орудиями его милосердия, но любые благодеяния должны проистекать от него, диктоваться его волей и находиться в его ведении. Ты, замыслив облагодетельствовать народ и не испросив на это соизволения, вздумав двигаться по собственной орбите как светило мира, подписал себе смертный приговор, и если я позволю тебе невредимым уйти из этого дворца, то сделаю это, памятуя скорее о снисходительности султана, чем о принципах его политики.

Не позволяя себе оказаться под впечатлением категоричного тона, в котором ко мне обращался паша, я посетовал на жестокость и деспотичность законов турецкого правительства. Самым серьезным образом я заявил, что не преследовал личных корыстных интересов. Напротив, последствия моих действий могли лишь усилить и укрепить владения его господина. Сея довольство среди подданных султана, возрождая производство и увеличивая благосостояние, я лишь искоренял неудовлетворенность, вследствие чего люди, никогда не отличающиеся способностью различать источники своих удовольствий, станут благословлять скипетр, под властью которого они обрели столько благ. Если политика Дивана22 предполагает возможность какого-либо вмешательства, то он, скорее, должен встретить рукоплесканиями мои начинания, а не чинить мне препятствия. Впрочем, я не просил никаких наград и не требовал никаких преимуществ, я хотел лишь одного — чтобы султан помог мне уберечь в целости и сохранности те блага, которые я начал сеять.

Паша, ничем не выражая своей реакции на мою речь, заявил, что я незнаком с принципами его правительства, которому он готов предоставить отчет о моей деятельности в самом мягком виде, учитывая проявленные мною благородство и чистосердечие.

— Однако, — продолжил он, — будет в высшей степени неразумным считать, что тебе позволят незаметно продолжать свою деятельность и что султан и его представители не станут следить за ней. Основным орудием управления толпой всегда являлись ее собственные страсти и желания. Люди всегда признают за своего господина того, кого больше боятся и на кого возлагают больше надежд. В чем бы ни заключалась твоя тайна и какие бы цели ты ни преследовал, изо дня в день ты снискиваешь все новых сторонников, превращая подданных султана в своих личных приспешников. Как он может быть уверен в твоей покорности и преданности? Откуда ему знать, что, приобретя преимущества влиятельного лица, ты не переметнешься к врагу или не отважишься при нынешнем разброде даже выступить от своего собственного имени? Поэтому если я, проявив беспримерную снисходительность, воздержусь от того, чтобы низвести тебя до положения бесчувственного орудия воли моего господина, то, по крайней мере, я должен иметь перед собой реестр твоих возможностей и обладать полной описью твоего имущества. Только таким образом я смогу наблюдать за твоей деятельностью и следить за тем, чтобы ты не слишком возвысился для положения подданного. Готов ли ты исполнить мою волю?

С мгновение я поколебался, прежде чем ответить, — я не предвидел подобного допроса, — и наконец попросил несколько дней отсрочки, после чего пообещал удовлетворить все его требования.

— Господин де Шатийон, — продолжил паша, — я заметил твое колебание, и оно произвело на меня не самое благоприятное впечатление. Подобные косвенные и непроизвольные свидетельства заслуживают большего внимания, чем все подробные сведения, которые ты сочтешь нужным мне предоставить. Ты, мой господин, человек мрака, и все, что имеет к тебе отношение, окутано тайной. Ты явился сюда без всяких видимых на то причин, у тебя нет кровных связей в Венгрии, ты незнаком ни с одним значительным лицом в этом государстве. Мои соглядатаи следили за тобой, хотя пока я и не видел необходимости призывать тебя к себе. Ты ничего здесь не покупал, неизвестно мне и о каких-либо твоих сношениях с другими государствами. Я потрудился получить перечень твоих расходов за те три месяца, что ты живешь среди нас; большая часть из них была сделана тайно и незаметно, но, полагаю, названная мною сумма окажется относительно правильной, хотя ты конечно же имеешь право уточнить ее. Твои расходы за три месяца превышают двухгодичный доход самых богатых людей, проживающих во владениях легковерных монархов христианского мира. Как я должен к этому относиться? Можно ли оказаться излишне бдительным по отношению к человеку, чьи расходы безмерны, а источник и размеры богатства неизвестны?

Я быстро понял, к чему клонил паша. Моя догадка подтверждалась и тем, что он предпочел вести беседу в отсутствии свидетелей. Он считал меня неопытным юнцом, а потому пользовался всеми теми уловками, которые наиболее действенно могли пробудить во мне страх и тревогу. Однако он обнаружил, что за внешним обликом неопытной юности скрывается осмотрительность, порождаемая лишь прожитыми годами, и самообладание бдительной души. Это должно было произвести сильное впечатление на министра, перед которым я стоял. Однако туркам не свойственно любопытство, и в настоящий момент паша преследовал единственную цель, желая воспользоваться таинственностью моих обстоятельств для личного обогащения. Я уступил ему, проявив тот минимум неудовольствия, которого требовала ситуация, я попросил Музафера, чтобы он соблаговолил защитить мои благодеяния, и настоял на том, чтобы он принял от меня внушительную сумму денег, которая смогла бы убедить его в том, что я достоин его дружеского расположения.

Мы быстро пришли к соглашению