Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

чувства, и, несмотря на то, что его вид непроизвольно вызывал у них содрогание, они любили и обожали его. Весь остальной мир взирал на него с более безопасного расстояния: люди уважали его, но даже в мыслях не осмеливались на близкие отношения. Поэтому, лишившись семьи, он потерял все. В одиночестве он блуждал по земле, и люди расступались при его приближении. Я был первым, кто решился искать его общества и склонять к беседам после рокового удара, лишившего его детей и имущества. Я осмелился взять льва за лапу и войти в его логово. Я видел определенное сходство наших судеб, и это делало его еще более дорогим для меня. Мы оба в силу своей злокозненной участи, хотя и проявившейся по-разному, лишились своих семей и остались в одиночестве. Приговоренные к вечному одиночеству, мы идеально подходили друг другу. Зачастую из наших душ вырывались стоны, когда мы с ним делили чашу горя, и проклятия подслащали напиток. Под руководством Бетлема Габора я научился черпать удовольствие в страданиях, когда душа не сжималась от них, но переполнялась ими до краев, когда мир начинал вызывать лишь чувство презрения и когда потаенное бремя горя изливалось в проклятиях и ругательствах. Случалось, мы проводили ночи напролет, предаваясь этим горьким удовольствиям, и в своем мрачном расположении духа с изумлением обнаруживали, что уже наступил рассвет.

Думаю, я в полной мере описал свойства наших отношений и продемонстрировал узы, тайно связавшие нас. Вряд ли нужно добавлять, что сознание мое лишь подтверждало то, к чему стремилось сердце. Мне казалось, что во всем мире мне не найти лучшего наперсника, чем Бетлем Габор. Мы были созданы друг для друга. Моя доброта, безраздельное внимание, искренность, с которой я внимал его горестям, — все это приглушало его страдания. Я предложил ему отстроить замок и восстановить его состояние, когда мне удастся примирить его с необходимостью жить дальше. С другой стороны, из всех возможных лиц он более всего подходил для того, чтобы защитить меня. По праву своего рождения он являлся одним из самых высокопоставленных людей государства; по своим способностям, по крайней мере в роли командира партизанского отряда, которая высоко ценилась в то время, он превзошел всех.

В течение некоторого времени я относился к Бетлему Габору как к своему другу и советовался с ним относительно всего, что позволяло мне наследие незнакомца из летнего домика. Я рассказал ему о подозрениях паши и о шаткости своей безопасности. Я попросил у него совета относительно наилучшего способа ее обеспечения: не действеннее ли было бы подкупить султана, вместо того чтобы снисходить до его министра? Не следовало ли мне выступить от своего собственного имени и, став независимым князем одной из провинций, бросить вызов турку или, по крайней мере, вступить с ним в переговоры на равных? Я произнес больше чем достаточно на эти темы, чтобы пробудить в догадливом Бетлеме Габоре, как выяснилось позднее, самые странные фантазии. В конце концов, я спросил, сможет ли он защитить меня, насколько хватит его сил, в случае, если мне будет грозить существенная опасность. В ответ на этот вопрос он поклялся со всей присущей ему убедительностью и силой, что сделает это.

Советуясь с ним и посвящая его, насколько это было возможно, в свои намерения и опасения, я одновременно постепенно рассеивал отчаянную безысходность его горя. В этом смысле рассказы о моих делах шли ему на благо, так как они ненадолго отвлекали его от личных переживаний. Я предложил ему отстроить его замок и, наконец получив разрешение, отправил в указанное место целую бригаду строителей. Кроме замка, в котором были убиты его жена и дети и который был почти полностью уничтожен мародерами, он владел еще одним, относительно крепким, хотя и лишенным какой-либо привлекательности, в северной части королевства. Его-то мы и посетили вместе. Я восстановил состояние его нив, с существенными сложностями возместил утраченный им скот, приобретя его в Польше, и возродил иссякшие источники доходов. Вначале он испытывал непреодолимое отвращение к тому, чтобы пользоваться богатством другого, но с помощью постоянных увещеваний мне удалось убедить его, что он мне ничего не должен и что все сделанное мною преследует лишь обеспечение собственной безопасности.

Если когда-либо на земле существовал мизантроп, то это был Бетлем Габор. Ни на мгновение он не забывал о кровавой участи, постигшей его семью, и, казалось, поклялся мстить за нее всему миру. Казалось, сам человеческий лик внушал ему ненависть; встречая в ком-то выражения бодрости, умиротворенности и довольства, Габор менялся влице, черты его жутко искажались, свидетельствуя о непереносимых мучениях. Подобные чувства находились в страшном диссонансе с волнением и смятением, царившими в его душе, и веселость других порождала в нем непобедимую антипатию. Стоило ему увидеть праздничный стол, и ему хотелось перевернуть его; стоило взглянуть на отца, окруженного улыбающимся семейством, и в душе его зарождалась мысль об убийстве. Но что-то, не знаю что, удерживало его — возможно, то были последние остатки человечности, а может, он считал это слишком жалкой и беспомощной местью, вследствие которой его лишь запрут как сумасшедшего или приговорят к смерти как преступника. Но каким бы отвратительным он ни был на вид, сколь кровожадной и дикой ни являлась бы его душа, я чувствовал к нему привязанность, как я уже говорил. Я знал, что все враждебные чувства, питающие его, являются следствием любви, что это чувства тигрицы, лишенной своего малыша; и я находил неописуемое и бесконечное удовольствие в наблюдении за великим опустошением этой великой души.

Вначале Бетлем Габор относился ко мне с некоторой симпатией. Доброта почти всегда порождает доброту; видя мою заботу о нем, он испытывал ко мне чувства, отличающиеся от тех, что он питал к остальным людям. Однако через некоторое время я с невыразимой печалью начал замечать, что его чувства ко мне, вместо того чтобы возрастать, вполне ощутимо идут на убыль. Наши с ним цели противоречили друг другу. Он получал удовольствие от беспорядков и разрушения, которые были присущи его душе; я стремился к восстановлению общественного порядка и благоденствия. Он неоднократно пенял мне на это. Иногда во время наших бесед, охваченный горечью воспоминаний, я восклицал, что являюсь самым несчастным и гонимым человеком, не вдаваясь в объяснения причин своих страданий. Он стал напоминать мне об этих восклицаниях. Он называл меня презренным малодушным трусом за то, что я отказываюсь отомстить, подобно ему, за свои страдания всему роду людскому. С его точки зрения, самая презренная и рабская философия принадлежала основоположнику христианской религии,