Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Я напряженно думал и полемизировал с самим собой. Я чувствовал, что мне предстоит не шуточная и не будничная задача, и решил не губить себя собственной бездеятельностью и трусостью. Однако, когда я взглянул на бесстрастный вид Бетлема Габора, он обескуражил меня, и я был вынужден признать, что проявлять неуместные недоверие и дерзость столь же неразумно, как отказываться от сопротивления, когда речь идет о собственной безопасности. Какие у меня были основания подозревать человека, с которым я имел столь доверительные отношения? «Никаких, никаких, — отвечал я себе, — кроме безосновательных заблуждений собственного рассудка». А имей я основания не доверять ему, как бы я смог противостоять его предательству, находясь в его собственных владениях и в окружении преданных ему сторонников? Проявление недоверия в таких обстоятельствах лишь возбудило бы его враждебность. Такие соображение приходили мне на ум, пока я стоял в ожидании факела, за которым он отправился, чтобы отвести меня в подземные пещеры. Пока после пробуждения я не видел еще ни одного человека, за исключением своего хозяина.

— Позавтракаем, когда вернемся после осмотра этих достопримечательностей, — заметил он.

В полной тишине мы миновали целую череду темных и мрачных ниш. И хотя Бетлем Габор вел меня, выполняя обязанности чичероне, похоже, он не испытывал желания сопровождать свою экскурсию пояснениями. Это пренебрежение чувствами спутника вполне соответствовало его обычной манере поведения. Однако читатель, по некоторому размышлению, вероятно, согласится, что положение мое было не из приятных. Я оказался один-одинешенек в подземных коридорах, по которым, судя по всем признакам, уже много веков не ступала нога человека. Голос терялся в этих огромных сырых пещерах, и, сколько ни старайся, отсюда никого не дозовешься на помощь. Мой поводырь был человеком, которого несчастья заставили возненавидеть весь мир, он обладал сильными чувствами и широким умом, и в то же время он был озлоблен, жесток и неумолим. Я избрал его своим защитником и союзником, но отнюдь не намеревался отдать себя ему во власть. Во всем его поведении сквозило нечто таинственное и необъяснимое, и эту скорлупу загадочности было невозможно разбить никакими силами, его непроницаемость заставляла отступать даже самых упорных.

Мне казалось, что нашему паломничеству не будет конца. Наконец мы приблизились к массивной двери, крест-накрест обитой железом и укрепленной железным косяком. Бетлем Габор отпер ее. Не успели мы войти, как она тут же захлопнулась за нами.

— Что это? — осведомился я, вздрогнув от грохота.

— Иди дальше, — откликнулся мой хозяин, — это всего лишь ветер гуляет по пещерам. Замок защелкнулся, но у меня есть ключ.

В конце помещения находилась еще одна дверь, к которой вели пять ступеней. Бетлем Габор отпер и ее, а потом с факелом в руке повернулся ко мне — я стоял прямо за ним.

— Оставайся здесь! — свирепо выкрикнул он и сильно толкнул меня.

Я не ожидал такого удара и полетел с самой верхней ступени. Дверь захлопнулась с таким же грохотом, как и предыдущая. Бетлем Габор исчез, и я остался один в темноте.

Еще мгновение я колебался, пытаясь решить, случайно или по злому умыслу я оказался здесь. Дверь могла захлопнуться случайно, однако поступок и слова моего хозяина исключали возможность такого истолкования. Я замер в изумлении, почти полностью утратив способность соображать. Какой немыслимый поворот событий! Еще вчера я обладал несметными богатствами и мне были отданы сердца всего турко-венгерского народа. Вчера, отправляясь в этот роковой путь, я взирал на хлеб, уже готовый к сбору, — итог своих усилий, и неудивительно, что при виде его сердце мое колотилось от счастья. Да и кто бы не позавидовал несравненному величию, достигнутому мною? Мои достижения не омрачались никакими прискорбными подробностями, поскольку не являлись результатом интриг и козней. Я добился их честным и открытым способом. Мои лавры не запятнаны кровью, не осквернены слезами вдов и сирот. Насколько благороднее спасти людей от голода и смерти, чем попирать честную гордость их природы демонстрацией своих побед и трофеев!

И все же, если говорить, положа руку на сердце, ничего неожиданного в нынешнем повороте событий нет. Все это звенья одной цепи, неразрывно связанные друг с другом от начала до конца. Попытка спасти людей от ужасов голода неизбежно подвергала меня неприятностям и лишала возможности быть понятым. Это, в свою очередь, вынудило обратиться за помощью к властям. Заявив о себе как о владельце несметного богатства с очень ограниченными средствами его защиты, я превратился в жертву корыстолюбивого наместника или его еще более самовластного господина. Осознав шаткость своего положения по отношению к властям, мог ли я не прибегнуть к самому естественному выходу и не попытаться защитить себя дружбой и благодарностью одного из представителей местной знати? Но этот шаг неизбежно, рано или поздно, должен был отдать меня во власть этого человека, к дружескому расположению которого я стремился. Я совершил его, и он положил конец всем моим планам и намерениям!

Теперь я прекрасно понимал, чем руководствовался Бетлем Габор, когда накануне обращался со мной с таким пренебрежением и безразличием, породившими у меня чувство неловкости, которое тогда я приписывал собственной слабости и недостойным подозрениям. Вчера я находился под защитой всего народа, меня знали все жители Буды и ее окрестностей, любой был бы готов пожертвовать своей жизнью ради моей безопасности. Теперь я вдали от места своей филантропической деятельности, никто в отряде Бетлема Габора меня не знает; и он обращался со мной в предшествующий вечер с таким безразличием и презрением, что ни один его соратник не проявил бы ни малейшего интереса, не найдя меня на следующий день. С другой стороны, мои клиенты, обитавшие возле столицы, не могли бы догадаться о моем местонахождении, как бы их ни интересовала моя судьба. Они могли счесть, что я попал в плен к австрийцам или был убит, оказывая им сопротивление. Я был отрезан от какой-либо помощи и средств сообщения и оставлен во власти своего предательского союзника в столь же безвыходном положении, как если бы находился на самом отдаленном острове Тихого океана.

Таковы были первые мысли, пришедшие мне в голову в темноте и одиночестве, в которых я неожиданно оказался. Меж тем один мучительный час сменялся другим, но никто не появлялся. Я не мог догадаться, какую цель преследовал Бетлем Габор, совершая свое чудовищное вероломство. Неужто он затаил на меня какую-то обиду и теперь замыслил отомстить? Он видел от меня только добро. Неужто он лишил меня свободы с целью вымогательства? У него не было оснований догадываться о моей