Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

великой тайне, да и без этого богатство мое было столь изобильным, что, на мой взгляд, не оставляло ему желать ничего лучшего. Однако при всей дикости этих предположений я остановился на цели вымогательства как более вероятной, чем месть. Я нетерпеливо ждал, когда мой тиран хотя бы отчасти избавит меня от неопределенности.

Он не появлялся. Меж тем я пребывал в изможденном состоянии. Физические усилия предыдущего дня, ежечасно обманываемые ожидания встречи с тем, кого я называл своим другом, пленение, а затем спасение крайне утомили меня. Мы проскакали верхом всю ночь. Однако необъяснимое уныние, в котором я пребывал по приезде в замок Бетлема Габора, помешало мне отведать хоть кусочек из предложенной нам грубой трапезы. Утренний приход моего хозяина прервал мой сон. Пока я следовал за ним в темницу, не догадываясь о том, куда направляюсь, я ощущал боль во всех членах и еще большую в сердце. Я плохо был готов к тридцатишестичасовому посту, на который меня обрекла жестокость моего хозяина. Тщетно прождав его довольно долго, я впал в отчаяние. Неужто таким должен быть конец жизненного пути обладателя философского камня?!

Я не могу хладнокровно оценить мысли, охватившие меня затем. Я еще не погрузился в студеное бесчувствие отчаяния, ибо каждое мгновение ожидал появления Бетлема Габора. То мне казалось, что он обрек меня на голодную смерть, то надежда вспыхивала вновь. Я с напряженным вниманием прислушивался к каждому звуку, и душа моя трепетала от завываний ветра. Но тщетно! За этим ничего не следовало, лишь ветер завывал то тише, то громче, что ему свойственно. Затем я в отчаянии отвернулся, выругался, топнул ногой, ударил кулаком себя по лбу, принялся рвать волосы. Затем мое внимание привлек иной звук — этот вой чем-то напоминал человеческий голос, в своих фантазиях я уже начал различать звуки шагов. Я прислушался еще напряженнее, но и это все оказалось пустым!

«Нет-нет, он не придет, он никогда не придет. К чему бесцельно надеяться и дразнить себя? Надо лечь и умереть, — уговаривал я себя. — К чему мне жить? Я безразличен всем, я один-одинешенек во всей безграничной вселенной, ничто не связывает меня с жизнью. У Сен-Леона нет жены, у Сен-Леона нет детей, у него нет ни знакомых, ни друзей в этом мире. Не довольно ли я испытал этот проклятый философский камень? Зачем возлагать на него еще какие-нибудь надежды? Не пора ли отказаться и от него, и от своей жизни?» Но мои размышления ни к чему не привели. Думаю, так бывает со всеми, кого насильно выталкивают из жизни в расцвете лет, по крайней мере, так было со мной: чем настойчивее я призывал себя, тем упрямее начинал цепляться за бесполезную игрушку.

Наконец я лег на пол и, хотя и продолжал прислушиваться, перестал при каждом неверном звуке подбегать к стенам и двери. Муки голода стали непереносимыми. Временами они становились столь жестокими, что я мог уподобить их лишь чувству человека, проглотившего раскаленный уголь. Затем, в силу слабости организма, не способного переносить столь мучительную боль, мои страдания притупились и сменились конвульсивной пульсацией, которая перемежалась нестерпимой тошнотой... Но нет, я не стану описывать муки голода, усугубленные отчаянием, когда душевные страдания придают особую остроту и силу страданиям телесным. Слишком ужасна картина, возникающая сейчас в моей памяти.

Наконец я впал в бесчувствие, и, казалось, моим мучениям пришел конец. Суетный труд, лихорадочный сон человеческого бытия близился к завершению. Я закрыл глаза с полной уверенностью, что уже больше их не открою.

Глава VIII

Не могу сказать, сколько времени мои жизненные силы находились между небом и землей. Следующее, что я ощутил вслед за только что описанным мною, заключалось в том, что я почувствовал резкое сотрясение. Я испытывал лишь одно желание — избавиться от этого докучливого приставания, мне хотелось, чтобы меня оставили в покое. Однако нарушитель моего спокойствия не унимался, и наконец я поднялся, чтобы избавиться от источника неприятностей. Все в моей голове смешалось и было объято туманом: я не знал, где нахожусь, более того — я едва мог сказать, кто я такой. После некоторых усилий мысли мои слегка прояснились, и я увидел перед собой объект своей смертельной ненависти, а именно Бетлема Габора. Прошло еще некоторое время, прежде чем я понял, чем он занят, — подняв мое безжизненное тело и перенеся его на каменную скамью к стене пещеры, он приковывал его к стене. Затем он заметил во мне признаки возвращающейся жизни, мои тусклые остекленевшие глаза и обратился ко мне холодным безжалостным голосом:

— Вот пища, вот свет, ешь! — Сообщив это, он покинул меня.

Какое жестокое, безжалостное обращение! Его не заботила моя жизнь, он брезговал приложить малейшее усилие, для того чтобы оживить меня, мою жизнь и смерть он предоставил случаю. Ни одна фибра его души не шевельнулась при виде умирающего человека, которого представлял из себя я.

Я пришел в себя и поел. Мало-помалу я начал избавляться от смертельной истомы, сковавшей все мои чувства. Через двенадцать часов Бетлем Габор вновь появился с новой порцией пищи. К этому времени я достаточно окреп, чтобы вступить с ним в разговор. Еще до того как он вошел, я услышал скрежет открываемых замков и отодвигаемых засовов и собрался с силами, чтобы переговорить с ним.

— Почему я здесь? Что означает твое недостойное обращение со мной?

— Оно означает только то, что я ненавижу тебя! — ответил он, устремив на меня такой свирепый взор, словно пытался пронзить мне сердце.

— Ты меня ненавидишь? Боже милостивый, неужто это возможно? Что я тебе сделал? Какое зло ты от меня видел? В чем я тебе отказывал? Разве я когда-нибудь пренебрегал твоими интересами, твоей честью или выгодой? Если этим завоевывается твоя ненависть, то как же должен вести себя человек, желающий заслужить твою любовь?

— О, не считай мою ненависть плодом случая или каприза! Господь свидетель, я бы воздержался от ненависти к тебе, если бы мог, я боролся с ней всеми силами своей души. Но ты нанес мне самое смертельное оскорбление из когда-либо перенесенных людьми. Между твоей природой и моей существует столь сильная антипатия, которую не растворить ничем в мире.

— Божественное Провидение, в чем же причина этой антипатии?

— Ты намерен изображать неведение? Разве не ты день за днем осознанно и по собственному желанию мучил меня? Разве я не предупреждал тебя и не старался усовестить бесчисленное количество раз?

— О чем ты предупреждал меня?

— О том, что испытываю