Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

ненависть к людям. Это чувство не было свойственно мне от рождения. Я не обладал врожденной нравственной извращенностью. Моему характеру не была присуща дьявольская злокозненность. Но люди заставили меня ненавидеть их, и я с лихвой отплачу им своим отвращением.

Я любил так, как не любил ни один смертный. Не было еще сердца, столь преданного нежным привязанностям семейного очага и родительских чувств, как мое. Но моя жена и мои дети были злодейски умерщвлены. Вернувшись домой, чтобы насладиться их видом и успокоить душу, я застал все разоренным и опустошенным. Разве не лицезрел я их обнаженные, обескровленные, обезображенные ранами тела, которых уже коснулась рука тлена? Такова была радость, ожидавшая меня дома! Вот к чему я стремился! Нет, не было еще картины страшнее! Все во мне переменилось в одно мгновение. Глаза мои остекленели и застыли. Кровь остановилась в жилах. И с тех пор я могу черпать удовольствие лишь в картинах человеческого горя.

Моя месть не беспричинна, ибо в совершенном преступлении повинны не конкретные люди. Любой человек, окажись он на месте этих убийц, поступил бы так же. Все они в сговоре друг с другом. Моя душа всегда была прибежищем жалости и снисхождения, но теперь я изгнал их оттуда. Я уподоблюсь роду людскому, лишь, может, чуть с большей силой и решительностью. Все движимы одними и теми же побуждениями, поддаются одним и тем же искушениям, оказываются под влиянием одних и тех же соблазнов. К чему мои безуспешные попытки стать исключением, когда природе не нужны такие исключения? На вид все люди одинаковы, и я более не могу их видеть, не испытывая при этом душераздирающих мучений.

— Я всегда знал о твоей ненависти к человечеству, — ответил я, — но твое поведение и образ действий убедили меня в том, что для меня ты делаешь исключение.

— Хотел бы я, чтобы это было так, но ты сам лишил меня этой возможности. Ты сказал мне, что претерпел те же несчастья, что и я, что из-за людской несправедливости и жестокости ты тоже лишился жены и детей. Я приветствовал тебя как брата, в своей душе я принес тебе присягу в вечной дружбе, я думал, мы вместе будем вести эту священную войну. Мы рассказывали друг другу о наших горестях, и только с тобой я обретал минутное утешение.

Но вскоре я понял, что заблуждаюсь. Вместе того чтобы искать возможности для мщения, подобно мне, ты взял на себя роль благодетеля и попечителя человечества. Что заставило тебя заняться этим? Подобно рабу, который чем больше его бьют, тем послушнее становится, ты решил отвечать на обиды добром. Я понял, что в тебе нет ни грана благородства, ни единого проблеска пылкого негодования. Малодушный трус! Несчастное бездушное ничтожество! Других названий ты не заслуживаешь, для твоего бесчувственного сердца все равно, обращаются к тебе с почтением или с презрительной насмешкой. Я видел, как люди, которых ты кормил, преследовали тебя и гнали, однако ты продолжал их кормить. Каждый день я вынужден был видеть твои бессмысленные благодеяния. Мог ли я смириться с этой мукой и не попытаться избавиться от нее? Я ненавижу людей, в которых доброта не вызывает ответной признательности, а несправедливость — возмущения и негодования. Я ненавидел тебя тем больше, что, пережив то же, что и я, ты повел себя иначе, чем я. Не было еще человека во всем более противоположного Бетлему Габору, за что я благодарю Бога!

Наконец твои разнообразные выходки, которыми ты каждый день оскорблял мой дух, переполнили чашу моего терпения. Между мной и одним из уроженцев этой страны давно уже ведется открытая непримиримая война. Никому я еще не рассказывал о причинах этой враждебности. Довольно и того, что наша обоюдная неприязнь глубокая, неизмеримая и неизгладимая. С утонченной жестокостью ты избрал этого человека объектом своих благодеяний. Неужто мне согласиться на то, чтобы мое имя стояло рядом с именем моего врага в списке твоих клиентов? Пронзи ты меня в сердце ножом, я бы ощутил меньшую боль. Что меньшую! Я бы счел это за подарок. Я живу лишь ради мести и не враг мне тот, кто избавит меня от этого кипения страстей и невыносимого бремени бытия.

Теперь ты знаешь, чем я движим. Хочешь удивляйся, хочешь порицай меня, но я руководствуюсь чисто человеческими чувствами. Больше мне тебе нечего сказать, и не утруждай себя объяснениями, никакие слова не растопят сердце Бетлема Габора. Впоследствии ты узнаешь больше.

Сказав это, он покинул меня, и, должен признаться к позору для своей проницательности, он открыл для меня новый мир. До этого момента я и не подозревал о том, что творится в его душе. Несмотря на все разнообразие характеров, с которыми мне доводилось встречаться, такой оказывался передо мной впервые. Как горько и болезненно обнаруживать в человеке, с которым жил изо

дня в день, с которым доверительно беседовал и которого видел во всех перипетиях и обстоятельствах жизни, нечто важное, о чем и не подозревал, льстя себя надеждой, что проник во все укромные уголки его сердца! Я не единственный, с кем случалось подобное.

В следующий визит Бетлема Габора (он приходил лишь для того, чтобы принести мне пищу, ибо никому не мог доверить тайну моего местопребывания) я обратился к нему с вопросом, какие цели он преследует, держа меня в заключении, и какая сумма выкупа его устроит. Он уделил долю внимания этой речи и, хотя и не дал внятного ответа, поинтересовался, каким образом я собираюсь добыть деньги, находясь в темнице.

— Давай договоримся об условиях, а остальное предоставь мне. Я никогда тебя не обманывал, не обману и теперь.

— Не надейся, что я удовлетворюсь этим ответом. Спрашиваю тебя еще раз: каким образом ты собираешься добыть деньги, находясь в темнице?

Я задумался на мгновение. Свобода невыразимо сладка, и, что бы ни последовало за этим вступлением, я вознамерился не пренебрегать ни малейшей возможностью положить конец своему заключению.

— В моем особняке в Буде есть сундучок, — ответил я, — если мне его доставят сюда, я смогу удовлетворить все твои требования. Ключ от него в тайнике, и ни один другой, кроме моего, не откроет сокровищницу.

— Дай мне ключ! — воскликнул Бетлем Габор.

— Нет, — ответил я, — он не при мне, а в тайнике — я позаботился об этом. Никто не сможет прикоснуться к нему, кроме меня.

— Как же я доставлю тебе этот сундучок, не рискуя при этом обнаружить твое местопребывание и собственную причастность