Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

прав, которые приобретаются в момент рождения, и ничто не в состоянии лишить нас этого права. Каков срок действия обещания, насильно исторгнутого из меня Бетлемом Габором, когда он не имел никакого права обрекать меня на такое положение? Чем я был обязан этому человеку, который подверг меня всем возможным оскорблениям и был остановлен лишь мыслью о том, что я погибну от голода? Чем бы ни закончилась моя попытка бегства, я мог, по крайней мере, спрятаться в этом обширном подземном лабиринте от своего обидчика. В моем сундуке был запас фосфора, поэтому при малейшей опасности я мог погасить свой факел и по желанию зажечь его вновь. Чего стоила жизнь в моем положении? Лучше было погибнуть при попытке к бегству, чем влачить существование в пожизненном заключении. На всякий случай я оставил послание в своей темнице (для этого у меня также нашлись необходимые орудия), умоляя Бетлема Габора из сострадания и человечности продолжать снабжать меня пропитанием. Покончив с этими предосторожностями, я зажег новый факел, отпер дверь, засунул ключ себе за пояс и пустился в путь. Хотя Бетлем Габор поставил мне в качестве условия двадцать четыре часа, осада могла уже закончиться, и я то и дело вздрагивал, опасаясь возвращения моего тюремщика.

Довольно долго я бродил по переходам и разветвлениям этого огромного подземелья. Из предосторожности я отмечал стены сводов буквами и знаками, чтобы в случае необходимости найти дорогу назад к своей темнице — это было единственным действенным средством не погибнуть от голода. Пару раз я менял направление движения, догадываясь по встречавшимся мне признакам, насколько я был в состоянии это сделать, что двигаюсь в противоположную сторону от замка, из которого Бетлем Габор вел меня в мою темницу. За все время своих блужданий я ни разу не встретил и не услышал ничего такого, что указывало бы на то, что я приближаюсь к местам человеческого обитания. Я шел уже почти два часа, когда вдруг до меня донесся мощный громоподобный вопль, заставивший меня замереть, — судя по его громкости, его источник находился неподалеку от того места, где я находился. Затем последовала ослепительная вспышка света. Я погасил факел, для того чтобы лучше видеть и меньше подвергать себя опасности быть замеченным. Последовала новая череда криков. Просвет, к которому я двигался по сводчатому коридору, находился от меня на небольшом расстоянии и, вероятно, представлял из себя выход в замок, насколько я мог об этом догадываться. До меня донесся треск пламени и грохот обваливавшихся балок и стропил. Потом я увидел, что ко мне приближается облако густого дыма, и понял, что если останусь на месте, то подвергнусь риску удушья. Я принял решение. Я пришел к выводу, что замок Бетлема Габора захвачен и подожжен австрийцами. Я счел, что моего тюремщика больше нет в живых, в чем меня утвердило и его предчувствие, о котором он мне поведал. Я понял, что не смогу выбраться на свет, пока не стихнет пламя. Поэтому я снова зажег факел и самым прямым путем, какой мне удалось найти, вернулся в свою темницу. Добравшись до нее, я решил спокойно переждать некоторое время в той самой пещере, в которой гак долго терпел груз венгерских оков. Внезапно меня посетила мысль: а что, если мои догадки неверны? Что, если Бетлем Габор дал отпор врагу и сейчас вернется из руин своего разрушенного замка? Сердце заныло от одной этой мысли. Надежда, как ни восхитительны твои видения, какими муками и страданиями они наделяют возможность разочарования! Никогда еще Бетлем Габор не казался мне столь отвратительным, как в тот момент. Я ринулся прочь, захватил остававшуюся провизию и попытался спрятаться, но даже самая отдаленная келья не казалась мне надежным укрытием от бесчеловечного преследования моего тирана.

Весь день и всю последующую ночь я блуждал по подземелью. Один раз я попытался вернуться к просвету, через который мог бежать, но там по-прежнему все было раскалено и окутано дымом, так что я не рискнул двигаться дальше. Наконец я выбрался из этого логова кошмаров и снова увидел солнечный свет. Путь был уже достаточно хорошо исследован мною, и никаких внешних препятствий я не встретил. Теперь я убедился в правильности своих догадок: замок моего противника превратился в груду руин. Большая часть крепостных стен сохранилась, но они были завалены обрушившимися обломками строений и почернели от копоти, а зубцы их торчали вразнобой, словно вспарывая чистоту солнечного дня. С трудом я перелез через развалины, препятствовавшие моему выходу из подземелья, и осторожно начал пробираться за пределы замка. Первое, что я увидел за его стенами, это военные шатры, принадлежавшие, вероятно, тем самым солдатам, которые были повинны в его разрушении. Я был остановлен сотником, заявившим, что он отведет меня к командующему. Он проводил меня к центру военного лагеря, и я оказался перед его военачальником. Я поднял глаза, чтобы взглянуть на него, и окаменел от изумления, подобного которому еще не испытывал. То был Шарль, мой сын, мой единственный сын, любимец матери и кумир моей души!

Глава X

Может показаться неправдоподобным, что я тут же узнал его. Он сидел за столом, обложенный бумагами, а рядом в ожидании приказаний стояли его адъютанты. Он был облачен в доспехи, и лишь его шлем лежал рядом с ним на земле. Когда я вошел, он сосредоточенно читал депешу, полученную в тот день от великого пфальцграфа Венгрии, но через минуту он поднял голову, и я смог разглядеть его. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как я его видел в последний раз, тогда он был почти в два раза младше, еще подростком, в котором первые проблески мужественности пробудили страсть к независимости и чувство собственного достоинства, чурающееся малейшей тени бесславия; теперь он был военачальником, лицо его загрубело и потемнело от военных походов, в спокойном взгляде сквозили наблюдательность и ум. Но я узнал его, я узнал его в то же мгновение. Душа моя со скоростью молнии подсказала мне, кто это. Никакие искусные ухищрения не скрыли бы от меня этого, самые изощренные россказни не обманули бы меня, в своей уверенности я был бы готов спорить со всем миром!

У меня уже был случай рассказать о противоречивости своих переживаний, когда после долгого отсутствия я посетил наследниц дома Сен-Леона. Мне было отказано в счастье узнавания, наполняющем душу восторгом, когда одно родственное сердце стремится навстречу другому, когда в безмолвии свидания мешаются чувства и слезы и все выражается лишь в любовных взглядах и крепких объятиях.