Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Расточать похвалы матери он мог без конца, стоило только ему коснуться этой темы. Похоже, ни один сын на свете не любил так сердечно свою мать, как Шарль совершенную Маргариту. С какими чувствами я внимал обращенному к ней панегирику! Я не мог присоединиться к этим похвалам, ибо считалось, что не мог ее знать. Я окаменел как статуя Прометея26, если бы боги, вдохнув в него живую душу, сочли бы уместным заковать в вечный мрамор его члены. Чувства задыхались во мне и жаждали выхода, но я был вынужден хранить молчание. Каждое слово кинжалом впивалось мне в сердце, каждое слово кричало: «Не ты ли, негодяй, был ее убийцей?» — доставляя мне большую боль, чем самые жестокие укоры.

Временами рассыпаясь в поистине боговдохновенном красноречии в похвалах матери, Шарль умолкал, пронзенный внезапным воспоминанием, и впадал в неистовство: «И такую мать я покинул! И сейчас даже не знаю, жива она или мертва! Что говорить? Преступность моего отца или его не менее роковое заблуждение разлучили меня с ней. Я любил отца, я любил его, потому что он был моим отцом, я был ему многим обязан, когда-то он обладал многочисленными добродетелями. Но моя мать... найди я женщину с такими добродетелями в дикой африканской пустыне, чужеземку, дочь самого дикого племени, какое только существует на лице земли, я бы избрал ее своей подругой и наставницей, какие бы лучезарные обольщения мне ни сулили юность и красота!»

Так неумышленно, но абсолютно искрение мой дорогой сын время от времени терзал сердце своего отца. А я даже не мог избавить его от тяжких беспокойств относительно того, жива его мать или нет. Одним словом я мог погрузить его душу в величавое горе, сказав: «Твоя восхитительная мать наконец обрела покой и избавлена от всех печалей, она более не является жертвой твоего заблудшего и жестокого отца, ты можешь больше не предаваться безутешным размышлениям и не говорить себе: “Я даже не знаю, какие страдания может переносить сейчас та, кому я обязан всем”». Я мог выразить все это в одном слове, но не осмеливался его произнести.

Глава XI

Мой сын рассказал мне свою историю и сделал меня поверенным своих чувств и размышлений. Имя Сен-Леона ни разу не сорвалось с его языка, и я понял, что он решительно предал его забвению. В войске его называли шевалье де Дамвиль. Покинув меня в Дрездене, он по прошествии небольшого времени добровольцем вступил в армию империи. Карл V в это время собирал силы для того, чтобы противостоять Шмалькальденскому союзу27. Эти обстоятельства оказались на руку моему сыну. Он проявил редкую находчивость и отвагу в одном из первых сражений и быстро обратил на себя внимание Жана Батиста Кастальдо28, графа Пьядены, который занимал пост главнокомандующего при императоре. В составе этого же войска мой сын участвовал в решающей битве при Мюльберге в апреле 1547 года29. Четыре года спустя Кастальдо был назначен главнокомандующим императорской армии в Венгрии, и французский шевалье отправился вместе со своим патроном на новое место военных действий. Шарль не одобрял враждебности между католиками и протестантами в Германии, когда люди поклонялись одному и тому же Спасителю и взывали к одним и тем же авторитетам, расходясь из самых искренних убеждений лишь в их осмыслении. Однако в борьбу между крестом и полумесяцем он вступил с безграничным энтузиазмом, переполненный чувствами, которые порождают героя или мученика. Ему казалось, что все самое важное для человечества, как в этом мире, так и в следующем, зависит от исхода этой схватки; он считал, что величие дела, за которое он сражается, в состоянии очистить и освятить его имя, и когда он поднимал свой меч в защиту умирающего Бога, то чувствовал, что его переполняют более чем человеческие силы.

Когда мой сын рассуждал о достоинствах своего патрона, то проявлял к нему безграничную любовь и почтительность. Кастальдо единодушно называли одним из самых выдающихся военачальников своего времени.

«Я видел его в часы досуга, — говорил Шарль, — и был рядом с ним в самые роковые минуты его жизни. То, что он отличил меня, никому не известного сироту, то, что он стал для меня больше чем отцом, то, что он исправлял мои промахи, направлял меня своим советом и наущал своей мудростью, является наименьшей из его заслуг. Кастальдо — самый стойкий и неустрашимый человек, никакие трудности не в состоянии нарушить его спокойствие, никакое скопление опасностей не смутит его присутствие духа. Торжество победы не может заставить его позабыть о предусмотрительности, несчастья и поражения не в состоянии уничтожить величие его души. Я твердо уверен, что еще ни одному генералу не приходилось сталкиваться с более обескураживающим количеством трудностей. Противник был по-варварски кровожаден, упорен и непоколебим, его государство находилось в расцвете сил под руководством самого способного монарха. Дворянство Венгрии, которую Кастальдо должен был защищать, вследствие подкупов и неразумной политики Австрии переметнулось на сторону противника. Страна голодала и лежала в руинах. Многие офицеры, служившие под его командованием, оказались самыми жалкими трусами, но они были назначены двором, и он был вынужден поручать им важные посты, и, даже когда они самым подлым образом покидали их, им удавалось избегнуть дисциплинарного наказания с помощью жалких интриг. Войска Кастальдо были неуправляемы и мятежны, и ему постоянно отказывали в средствах для выплаты им жалованья.

В течение двух лет граф Пьядены боролся с этими многочисленными препятствиями. Стоило ему с большим трудом овладеть одной частью королевства, как победа его обессмысливалась предательством или несостоятельностью войск в другой части, и он был вынужден бросаться туда, чтобы исправить положение. Своей твердостью, спокойствием и строгостью четыре раза ему удавалось подавлять опасные мятежи. В один из наиболее острых моментов он получил сведения о том, что собравшиеся княжества Венгрии решают вопрос, не заключить ли им договор с Сулейманом и не отдать ли себя под власть турецкого скипетра. Он тут же ринулся туда, где проводился совет; решение в пользу Сулеймана уже было записано и готово к принятию, но Кастальдо своим присутствием, авторитетом и красноречием заставил княжества вспомнить об их долге и не дал им навечно замарать имя христиан. Окруженный всеми этими трудностями, противодействуя врагу, во много раз превосходящему его по своей численности и изобильно снабжаемому всем необходимым, Кастальдо лишь