Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

ему на помощь подкрепление на случай возможной осады. Я был в числе тех, кому было поручено это дело. Окопы были вырыты в начале июня, и осада продолжалась семь недель. Паша, несмотря на то что был чудовищно уродливым евнухом невысокого роста, отличался редкой отвагой и упорством. Четыре раза он заваливал рвы крепости лесом и землей, и четыре раза осажденные предпринимали дерзкие вылазки и поджигали собранное с таким трудом и усердием. На двенадцатый день осады паша захватил город и загнал нас в крепость, но на следующий день мы вернули его себе, и больше город в руки паши уже не переходил. Схватки этих дней были самыми жестокими за всю осаду: мы отвоевывали у неприятеля улицу за улицей и дюйм за дюймом, фонтан на рыночной площади был затоплен кровью, нам приходилось карабкаться по горам трупов, которые неверные складывали, чтобы помешать нашему продвижению. Я захватил два турецких флага и, несмотря на ранение, преследовал врага до самых восточных ворот города и лишь после этого возвратился с победой. На шестой неделе осады к нам на помощь отправился сам Надасти, но паша, встретив его, нанес ему поражение, после чего победоносно вернулся к стенам города. На протяжении всей осады взаимная враждебность поддерживалась с помощью самых изощренных хитростей, например, головы знаменитых павших воинов насаживались на копья и выставлялись обеими сторонами с целью устрашения. Раскаленные страсти время от времени остужались личными дуэлями между представителями воюющих сторон: так комендант Хорват убил в одном из таких поединков турка-великана, который дерзко послал ему вызов. Я приобрел славу, также участвуя в подобном поединке, и шарф, который я теперь ношу, был когда-то тюрбаном убитого мною неверного. Наконец разочарованный паша был вынужден снять осаду, и вскоре он умер от стыда и горя в своем дворце в Буде. Признаюсь, я вспоминаю подвиги христиан при обороне Зигета, в которой принимал участие, с восторгом и радостью; они будят во мне воодушевление, когда повседневность остужает и парализует мою душу. Теперь я знаю, что жил не напрасно, ибо внес свою лепту, как бы она ни была мала, в дело пресечения нечестия и безбожия, которые под знаменами полумесяца грозили попрать весь христианский мир».

Таковы были приключения и чувства отважного шевалье де Дамвиля. Я сам был воином в юности, и его речь говорила о сходстве наших наклонностей. Но я понял, что борьба за крест стала для него источником такой военной доблести, какой не знала моя военная карьера. И хотя я не мог в полной мере разделить его чувства и они казались мне безрассудной иллюзией, я тем не менее не мог не восхищаться величием души, которое было пробуждено в нем этой героической сказкой. К этому времени я перестал испытывать какое-либо влечение к кровопролитию и военным действиям, я научился видеть их в их истинном свете, без прикрас и мишуры, я от всей души испытывал к ним ненависть и отвращение, но тем не менее ощущал сияние, придаваемое моему сыну военной доблестью. В этом не было ничего невероятного или немыслимого; отважный благородный герой воистину обладает качествами, достойными восхищения, хотя русло, в которое они направлены, заслуживает лишь вечного сожаления.

Шарль де Дамвиль стал моим другом; и, говоря это, я не могу не задуматься о том, насколько отличались мои нынешние отношения с сыном от связи с Бетлемом Габором. Я стремился к дружбе с венгерским военачальником частично потому, что мне нужен был защитник и союзник, частично потому, что внутренне я восхищался этим человеком. Я называл Бетлема Габора своим другом, я убедил себя в том, что у меня есть на то веские причины. Но мы мало симпатизировали друг другу; он был поглощен своими размышлениями, его личные беды иссушили его душу, и у нас едва были точки соприкосновения. Нет, то была не дружба.

Наша природа нуждается в дружеских отношениях, любое восприимчивое сердце испытывает неутомимую потребность в дружбе. Каким жалким обманом представляется с этой точки зрения большая часть человеческой жизни! Детскими глазами, полными надежды и жизнелюбия, мы ищем себе друга и сходим в могилу, сломленные годами и невзгодами, так и не найдя предмета наших поисков. Мы обращаемся к одному — и он не понимает нас, мы обращаемся к другому — и он оказывается лишь призрачным подобием того, за что мы его принимали. Мы вступаем в отношения с достойным и образованным человеком и с течением времени находим его все таким же и не можем отказать ему в этих качествах, однако чем больше мы узнаем друг друга, тем менее видим сходства между собой: он холоден, а мы горячи, он суров, когда мы исходим нежнейшим сочувствием, то, что захватывает нас, оставляет его безразличным, и постепенно мы начинаем относиться к нему с отчужденным почтением, тогда как стремились к слиянию душ, — это не дружба. Нам доводилось знавать и других людей, мы наблюдали за их лицами, мы присутствовали в их обществе, мы не могли поверить в то, что среди них нам не удастся найти искомое. Но различие положений и связей оказывалось не менее непреодолимым барьером, как если бы мы были обитателями различных планет.

Одно из наиболее удивительных свойств человеческой природы заключается в том, что мы склонны терять чувствительность к тому, чего мы не имеем. Мы не успеваем даже ощутить, что уже не являемся тем, чем были и чем могли бы стать, как половина наших способностей увядает. Существуют философы, которые считают эту способность особой привилегией человека, в которой выражается мудрая забота Провидения о том, чтобы мы были довольны своей судьбой. Что до меня, я никогда не завидовал и никогда не стремился к счастью неведения и глупости. Но, благодать это или проклятие, явление это, безусловно, существует. Если же мне будет преподнесен неоценимый дар, приятный моей природе, в котором судьба долго отказывала мне, я тут же проснусь, как после тяжелой летаргии. Но до этого момента, как бы неприкаянно я себя ни ощущал, я и пальцем не шевелил, чтобы облегчить свою участь, не зная лекарства и полагая такое состояние свойственным себе. Теперь же, выиграв неожиданный приз, я начинаю сам поражаться своей прежней слепоте, я вдруг ощущаю свои силы и способности, спавшая в моем сердце кровь приходит в движение и наполняет жилы, я парю в воздухе, я ощущаю внешне сдержанный, но бурлящий внутри восторг, я понимаю, каким подарком является жизнь для человека, в ком пробуждены чувства и мысли.

Таков был результат нашей взаимной привязанности