Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Когда мой сын спросил у меня, кто я, я ответил ему, как уже решил заранее, что являюсь младшим сыном французского рода Д’Обиньи, что, проехав несколько государств, я оказался в Польше, подталкиваемый смутным желанием сражаться с турками, но что, прежде чем мой план окончательно созрел, я, увлекшись охотой, оказался неподалеку от границы с Венгрией и, к своему несчастью, был захвачен в плен отрядом Бетлема Габора. Я добавил, что, оказавшись перед их главарем, я нанес ему смертельное оскорбление твердостью своего поведения и отказом от некоторых сделанных им мне предложений, вследствие чего он заточил меня в темницу, из которой я бы никогда не вышел живым, если бы не мужество и отвага отряда Шарля.

Шарль выслушал мою историю с вниманием и интересом, после чего призвал возродить мужество и надежду, заявив, что теперь, несомненно, мои беды подошли к концу. Он сообщил мне, что он, как и я, был французом и солдатом фортуны. Он сказал, что моя судьба и весь мой облик почему-то глубоко симпатичны ему и непреодолимо притягивают его и что, если я соглашусь принять его покровительство, мой будущий успех обеспечен. Он резко отозвался о Бет-леме Габоре, который, будучи бесстрашным, неутомимым и кровожадным воином, нанес гораздо более сильный урон христианской стороне, чем любой из непосредственных приспешников константинопольского султана. Он выражал радость по поводу того, что одним ударом ему удалось избавить мир от столь опасного отщепенца и стать спасителем предприимчивого и достойного юноши, каковым, он не сомневался, я покажу себя. Он сказал, что у дела правды и христианства в Венгрии был только еще один столь же сильный противник, как Бетлем Габор. Насколько ему было известно, звали его Шатийон и, к его прискорбию, он также был французом. К вечному позору своих соотечественников, он встал под знамена турков и, приложив неимоверные усилия, спас неверных от голода в тот момент, когда, если бы не его зловещее вмешательство, Буда, а возможно, и все остальные крупные города Венгрии находились на грани того, чтобы оказаться в руках христиан. Этот же человек восстановил средства Бетлема Габора, после того как они были уничтожены усилиями самого владельца, так что в каком-то смысле именно его я мог считать своим заклятым врагом, как и непримиримым противником христианства. Подобный негодяй был недостоин даже рассчитывать на справедливость законов военного времени, и, если бы Шатийон попался ему в руки, Шарль сомневался в том, что ему удалось бы сдержаться и он не обрушил бы на своего соотечественника-вырожденца весь гнев своего святого негодования. Однако Провидение положило конец его нечестивой деятельности, и он исчез столь же темным и недостойным образом, как и жил, пав жертвой отряда мародеров из австрийского лагеря. Читатель может себе представить, насколько я был рад тому, что за несколько мгновений до этого назвал себя не Шатийоном, а Д’Обиньи. Однако услышанное заставило меня серьезно задуматься о непостоянстве чести и славы и о том, что одни и те же действия, в силу противоположности взглядов, могут вызывать к себе полярно различное отношение. Я не мог справиться с охватившими меня чувствами, когда мои действия, не содержавшие в себе, по моему мнению, ни какого зла и направленные на то, чтобы стать объектом восхищения на все времена, пока существует история, подверглись такой хуле и порицанию.

С другой стороны, обвинение, непредумышленно выдвинутое мне сыном, заставило меня испытать еще большее удовлетворение от того, что я замыслил посвятить себя служению ему. Этот замысел не преследовал обманчивого метеора славы, его суть заключалась в сохранении полного инкогнито. Короли и прелаты, армии и Церкви не будут испытывать никакого интереса к моим действиям, я буду слушаться тайных порывов своей души, и ни суд, ни одобрение мира не смогут меня коснуться. Таким способом при каждом крутом повороте своей судьбы я утешал себя иллюзорными мечтами.

Тем временем мой замысел начал претворяться в жизнь при самых благоприятных обстоятельствах. Дружба между мной и Шарлем укреплялась с каждым часом. Поскольку я был французом, встреченным им вдалеке от родины, не было ничего удивительного в том, что он начал испытывать ко мне сильную симпатию. Однако его привязанность усугубляло и наше внешнее сходство, которое отмечал даже самый невнимательный наблюдатель. Зачастую, откровенно изливая мне свою душу, он называл меня братом и клялся в вечной братской любви. К этому времени Шарлю исполнилось уже тридцать два года, и я выглядел по меньшей мере на десять лет младше его. Эта возрастная разница чем-то способствует возникновению доброжелательности и порождает множество трогательных чувств. Бывало, он восклицал: «Наши судьбы, мой дорогой Анри (таким именем я назвался), во многом схожи: мы оба были рано выброшены в мир — со мной это случилось, когда мне было семнадцать. Я вошел в мир без друзей и советчиков, но судьба благоволила ко мне, и мне удалось избежать ее стремнин и подводных камней. Благодаря счастливому стечению обстоятельств мне удалось завоевать место среди достойных людей и славных воинов, и теперь я могу смотреть в будущее с относительной уверенностью. Ты переживаешь самый опасный период человеческой жизни — тебе еще предстоит совершить свой труд, тебя еще ждут сражения и битвы. Позволь мне, мой дорогой друг, стать твоим добрым гением и выполнять обязанности старшего брата. Я не стану для тебя несведущим и назойливым ментором».

Ничто не могло доставить мне такого удовольствия, как эти взрывы чувства, невольно вырывавшегося из души Шарля. Я охотно потакал его благородному самообману, с невыразимой радостью внимая его заверениям в любви и дружбе. Мы вместе ездили верхом, вместе гуляли, став в каком-то смысле неразлучными. Когда он отправлялся на разведку, я был его избранным спутником; когда он проверял дисциплину и состояние войска, то пользовался этой возможностью, чтобы посвятить меня в военную науку; когда он ожидал стычки с врагом, то ставил меня непосредственно рядом с собой.

Иногда он открывал мне свою душу и рассказывал о своих потаенных печалях, черпая в этом грустное удовольствие.

«Неудивительно, Анри, что я чувствую к тебе такую привязанность, — говаривал он. — В этом мире у меня никого нет. У меня нет ни отца, ни матери, ни близких. Я изгнанник, навсегда отрезанный от каких-либо связей кровного родства. Я невыразимо счастлив, что могу обмануть злокозненность своей судьбы и прижать тебя к своей груди, словно ты мне и вправду брат. За все рудники Перу25 я бы не согласился