Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

После мгновения всепоглощающего потрясения я пришел в себя и принялся рассматривать свою фигуру. Случилось так, что в шатре моего сына прямо напротив меня висели его доспехи, а поверх них — отполированный щит, в котором отчетливо отражался мой облик. В нем все еще проглядывал юнец, но тяготы заключения уже оставили свои яркие отпечатки на моем лице. У меня отросла борода, волосы свалялись и висели клочьями, лицо было мертвенножелтым. Мой вид красноречиво свидетельствовал о том, что мне пришлось пережить, и не нуждался в дополнительных пояснениях; Шарль осведомился у сотника, где был обнаружен этот бедняга, и тот сообщил ему, что несколько минут тому назад я вышел из развалин замка Бетлема Габора. Шарль естественным образом заключил, что я — жертва кровожадности тирана, томившаяся в одной из темниц крепости, ибо на поверхности земли после пожара не осталось ни единой живой души. Он распорядился, чтобы меня отвели в соседний шатер и позаботились обо мне. Далее он повелел, чтобы меня накормили, предоставили возможность отдохнуть и снабдили всем необходимым, после чего он пожелал видеть меня снова, чтобы выслушать мою историю.

В этих обстоятельствах моим единственным желанием было как можно быстрее прийти в себя и избавиться от последствий заключения. Мне были принесены укрепляющие напитки, и я вкусил их, я выкупался в протекавшем поблизости ручье, один из слуг моего сына остриг мне бороду и привел в порядок волосы. Теперь я пожелал, чтобы меня оставили одного и я мог отдохнуть. Спать я не мог, поэтому я раскинулся на лежанке и попытался собраться с мыслями.

В одночасье судьба моя претерпела настолько разительную перемену, какая только может произойти со смертным. Еще недавно я был узником подземелья, столь запутанного и дикого, что ничья проницательность не в силах была проникнуть в его тайники. Если бы не произошло этого внезапного и исключительного события, я бы никогда не вышел из него живым. Трезвый расчет подсказывал, что я навсегда останусь в нем прикованным, как тигр в своей клетке, пока не умрет Бетлем Габор, а после его смерти я также погибну в безвестности, и ни одно живое существо не узнает об этом, и даже по прошествии веков никто не сможет пролить свет на постигшее меня несчастье. Раскаяние и угрызения совести, посетившие Бетлема Габора, настолько не согласовывались с его мыслями и привычками, знакомыми мне, что я до сих пор не могу их объяснить. Как бы там ни было, я снова был свободен. Еще недавно я был изгоем, приговоренным к пожизненному заключению, и вдруг оказался на свободе под вдохновляющими животворными лучами солнца во всем расцвете юности — я мог вернуться к своим клиентам в Буду, а мог отправиться на поиски новых приключений в любой уголок земли, руководствуясь лишь своими желаниями. Как бы ни обуревали человека несчастья, как бы его ни преследовали бесконечные разочарования, какое бы отвращение он ни питал к жизни и ко всем ее обманчивым соблазнам, столь внезапная и невероятная перемена неизбежно вызвала бы в нем некоторую радость.

Однако меня занимала лишь одна мысль. Не могу описать, как душа моя стремилась к моему единственному сыну, даже сейчас, когда я пишу это, я с трудом могу вынести напряжение этого чувства. Я бы охотно пересек весь земной шар, чтобы отыскать его неведомое укрытие, а теперь вдруг, без малейших усилий с моей стороны, он оказывается передо мной. Наше суровое прощание, его решительный отказ от моего общества всплыли в моей памяти, окрашивая в невыразимый оттенок нашу нынешнюю встречу. При мысли о том, что мой сын находится в соседнем шатре, все земное померкло в моем сознании и стало представляться скучным и презренным. Я тут же решил посвятить свою жизнь ему, стремиться лишь к достижению его счастья и тайно способствовать этому. Он запретил мне являться перед ним, если можно так выразиться, в своем обличье, теперь же, в измененном виде, я мог ослушаться его приказания, не опасаясь укоров. И пусть читатель не осуждает меня за то, что я, будучи наделенным неограниченными возможностями, предпочел всему миру своего единственного сына. Любовь к человечеству — божественная добродетель, достойная всяческих похвал и самого усердного следования, но естественная привязанность столь глубоко пропитывает душу и рождает столь разнообразные, многогранные и утонченные переживания, что тот, кто попытается избавиться от нее, обнаружит, что избавился от самого притягательного в жизни. Это не корыстное пристрастие, напротив, осмелюсь утверждать, что именно щедрость придает ему наибольшее очарование. К тому же в моем случае я считал свою жизнь погубленной, а потому лучшего выхода у меня не было, чем позабыть о себе во имя сына. Я достаточно испытал философский камень, и все мои опыты закончились неудачей. Моя последняя попытка стать благодетелем народа не только провалилась, но и явно свидетельствовала о том, что еще ни одно подобное намерение не приводило к успеху. Поэтому я, лишившись, по крайней мере на время, глобальных тщеславных замыслов, решил, что следует удовлетвориться тем, чтобы стать таинственным благодетелем сына Маргариты де Дамвиль. Я заключил с собой соглашение о том, что позабуду и пренебрегу всеми личными интересами, а если потребуется, и принесу себя в жертву ради счастья моего ребенка. Отказавшись от намерения стать благодетелем венгерского народа, я решил отказаться от имени Шатийон, чтобы ничем не связывать свое нынешнее существование с судьбой богатого чужеземца из Буды. В этом смысле мне повезло, так как ни один человек в Венгрии не подозревал о том, что господин де Шатийон был узником Бетлема Габора.

Порешив таким образом, я попросил подать мне одежду, приготовленную для меня. Она была доставлена мне из гардероба моего сына, и когда я оделся, то услышал перешептывание прислуги, изумленной поразительным сходством между мной и их господином. Когда я снова вошел в шатер их военачальника и как прежде остановился перед его щитом, их замечания потеряли для меня свою загадочность. Наше сходство было столь велико, что, окажись мы вместе среди незнакомых людей, меня бы безоговорочно приняли за его младшего брата. Однако Шарль унаследовал кое-что и от Маргариты, чему я был несказанно рад. Теперь, когда силы вернулись ко мне, я стал выглядеть более цветущим и здоровым, чем он, однако облику Шарля были свойственны такие изящество, непосредственность и обаяние, которыми я ни в коей мере не мог похвастаться и которые должны