Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

и самому лишиться свободы. Но я не стану роптать на это. Я буду черпать удовлетворение в лицезрении своего врага, день ото дня чахнущего от разочарований. Ты желал стать отцом для всего человечества, и я чувствую, что почти удовлетворю свою мизантропию, представляя себя человеком, осиротившим мир. Никогда Бетлем Габор не освободит человека, обладающего столь противоестественно мягкими наклонностями и столь неограниченными возможностями потворствовать им.

Господин де Шатийон, мне не нужна твоя тайна. Довольно и того, что мне известно, что она есть. Разве ты не в моих руках? Удовольствие грубо приказывать тебе и видеть, как ты, несмотря на все свое нежелание, выполняешь мои приказания, пересиливает жажду обладания величайшим даром на земле. Думаешь, Бетлему Габору не удастся укротить обитателя этой несчастной пещеры? Пока ты — мой пленник, но вскоре станешь орудием в моих руках. Я заставлю тебя пресмыкаться у моих ног, вымаливая малейшее снисхождение. Подожди! Ты еще узнаешь, что тебя ждет! Не буди мой гнев, ибо ты не догадываешься, к чему это может привести!

Сообщу еще некоторые подробности своего злосчастного заключения в глуши Венгрии. Оно не было лишено разнообразия, и при желании я мог бы написать целый том об изощренной жестокости своего мрачного надзирателя. Я мог бы в подробностях рассказать о многочисленных уловках, яростных угрозах и диких вспышках гнева, с помощью которых он попеременно пытался склонить меня к повиновению и послушанию. Но я не стану этого делать. Я завершу историю Бетлема Габора и, подробно описав удивительные события, происшедшие непосредственно вслед за этим, переверну последнюю страницу жизни Сен-Леона, чтобы больше к ней не возвращаться. Я держался непоколебимо, как скала. Отрезанный от источников каких-либо удовольствий, я решил сосредоточить в себе все силы сопротивления. Пустись я в подробности происходившего, я бы вызвал изумление и восхищение у читателя. Но цель этих записок — рассказ о моей судьбе, а не о моих достоинствах.

Насколько отличалось мое заключение в пещере этого князька-мизантропа от пребывания в темницах инквизиции! Там преобладало неумолимое безразличие: моим мучителям было все равно, жив я или умер; преисполненные своим религиозным благочестием, они ничем не смягчали свою суровость и взирали на мои стоны и слезы, не испытывая ни раскаяния, ни удовольствия. В их застенках я черпал разнообразие в работе собственной мысли, не встречавшей помех со стороны, хотя нельзя приписывать заслугам моих тюремщиков то, что я не лишился всех своих способностей. Бетлему Габору не было свойственно такое безразличие, злоба его не угасала, ненависть была неутомима в своей изобретательности. Он преследовал цель заставить меня обеспечивать свои замыслы и нужды. Он не столько нуждался в этом, сколько из гордости стремился доказать мне, что я — его раб. Его ненависть ко мне была столь ненасытной, что все причинявшее мне боль доставляло ему удовольствие. Если он находил меня лишившимся чувств, он делал все возможное, чтобы вернуть меня к жизни.

Однако последствия этого оказались диаметрально противоположными тому, что ожидал Бетлем Габор. Отчаявшийся, уставший от жизни, потерявший всякий интерес к столь желанному философскому камню, я стремился обрести избавление от мук собственных мыслей в полном равнодушии. Но он не позволил мне этого. Отказав мне в благе оцепенения, он вынудил меня сопротивляться. Он дал мне цель, породил во мне желание, подарил мне относительное счастье. Во мне проснулся дух непримиримости, и я вознамерился ни в чем не уступать его желаниям, невзирая на свою полную зависимость от его произвола. В этом занятии я черпал удовлетворение своей гордости. Временами от меня требовались и проявления мужества, и постепенно я возвысился до непреклонной стойкости и вершин самоуважения. Многолетняя привычка довольствоваться малым научила меня исчерпывающе пользоваться предоставлявшимися мне радостями, и теперь, в отличие от любого другого человека, оказавшегося на моем месте, я не чувствовал себя растерянным. Если череда моих переживаний и оказывалась скудной, Бетлем Габор постоянно заботился о том, чтобы подпитывать их и давать им новые впечатления, так что я относительно

мало страдал от безделья. Когда он видел, что я непреклонен и что ему своей волей не добиться от меня ни малейшего послушания, он впадал в дикую ярость. Мог ли я винить себя за то, что ярость моего притеснителя действовала на меня успокаивающе и укрепляюще? Удовольствие, которое я испытывал, было лишено какого-либо злорадства. Я испытывал отвращение к Бетлему Габору, но не ненависть. Его муки не доставляли мне удовольствия хотя бы потому, что ему они доставляли боль. Признаюсь, в то время я уже мало симпатизировал ему и радовался, потому что его ярость косвенно свидетельствовала о моей собственной значимости. Я предоставил, сколько ему хочется, атаковать твердыню моего упорства — она продолжала стоять непоколебимо и крепко, как изъеденный волнами морской утес.

Безуспешность его попыток давала мне иногда возможность вступать в полемику со своим тюремщиком и требовать у него предоставления свободы; однако Бетлем Габор был не из тех, кого можно тронуть доводами и уговорами. Впрочем, мне удалось вызвать у него если не уважение к себе, то по меньшей мере удивление. Ему казалось почти невероятным противоречие между моим юношеским обликом и зрелой непоколебимостью души.

Впрочем, описанное мною самодовольство скорее являлось плодом воображения, вынужденным порождением недюжинных усилий. Оно не было естественным состоянием моей души. Временами мысли мои покидали пределы моего узилища и я вспоминал, что кроме меня и Бетлема Габора в мире существовали и другие люди. Я вспоминал состояние, в котором был оставлен мой великий план возрождения Венгрии, и радовался, что смог довести его до такой стадии, когда он уже не нуждался, как я надеялся, в моей непосредственной помощи. Однако сделанное мной было лишь малой толикой того, что я намеревался совершить и к чему стремился бы любой человек с благородным и предприимчивым умом, окажись он владельцем философского камня. Почему я остановлен едва ступив на путь, начавшийся при столь благоприятных обстоятельствах, которому самая пылкая фантазия не могла положить предела? Почему столь великое и гуманное предприятие встретило сопротивление всех общественных институтов, капризы толпы и коварство высокопоставленных лиц? Не удержался я и от сетований на свою судьбу, предоставившую мне вкусить всю горечь случайностей, порожденных моим замыслом, и лишившую меня рукоплесканий и наград, которые мне причитались по его завершении. Тысячи людей всем добрым обязаны моему трудолюбию и щедрости, тогда как я, подобно отбросам, чахну в одиночестве, попеременно подвергаясь то угрозам, то полному пренебрежению, и даже о моем существовании неизвестно никому за исключением одного человека, который, руководствуясь самыми неожиданными и необычными поводами, поклялся питать