Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Бетлем Габор решил, что, пока он жив, я буду его заключенным, из чего следовало, что в случае его смерти я погибну от голода, так как он оставался единственным лицом, знавшим о месте моего пребывания. Двенадцать лет тому назад подобное существование и отношение ко мне вызвали бы у меня неописуемый ужас. Но прошедшее время многому меня научило. Застенки испанской инквизиции преподали мне хороший урок, за что я им благодарен, так что ничего удивительного нет в том, что я ощущал себя выше обыденных ужасов. Довольно рано у меня возникло предчувствие, что каким-то удивительным образом я буду освобожден из своей темницы, и, каким бы невероятным оно ни было, оно произвело на меня неизгладимое впечатление. Оно возникло вследствие сна, а может, наоборот — породило сон, картины которого запомнились мне с невероятной яркостью и отчетливостью. Мне приснилось, что в мою келью входит рыцарь, облаченный в доспехи. Лицо его озарено улыбкой ангельской доброты. Он пылко обнимает меня и делает знак следовать за ним. Я чувствую, что уже видел его когда-то, что он был моим близким другом. Однако как я ни старался, что во сне, что по пробуждении, так мне и не удалось приподнять покров тайны, окутывавшей черты его лица. Я встаю, повинуясь ему, и земля дрожит под моими ногами, как от землетрясения. Тут со всей непоследовательностью, столь присущей снам, он превращается в женщину непорочной красоты и изящества; она расправляет лучезарные крылья, и мы вместе возносимся вверх; я бросаю взгляд вниз и вижу, как замок Бетлема Габора пожирает пламя. На этом сон заканчивается. Я понимал, что у меня нет никаких оснований верить предзнаменованиям этого немыслимого, безумного видения. Однако я отказывался руководствоваться доводами рассудка; у меня было не так много утех в моем страшном одиночестве, чтобы я добровольно расстался с одной из них, да еще столь сладостной. В данном случае я считал рассудок ненавистной помехой. Теперь каждый день я смаковал это видение, анализируя его не со строгостью логика, но раскрашивая его как художник и одухотворяя как поэт. От моих упорных возвращений к нему в период бодрствования оно стало все чаще являться мне по ночам во сне. Это видение вселяло в меня силы, закаляло и укрепляло в борьбе с притеснителем. О святая, восхитительная сила воображения, способная очистить и осветить глубины темницы и вызвать из сумрачной тьмы и непроницаемого мрака картины более яркие и вдохновляющие, чем рождающиеся при сиянии дня!

Глава IX

Мое заключение длилось уже несколько месяцев, и за все это время я не получал никаких впечатлений извне — они ограничивались лишь кельей, в которой я обитал, и взрывами человеконенавистничества моего тюремщика. Однажды вечером, когда Бетлем Габор вошел в мою темницу, я заметил, что он необычно встревожен. Там, где царит безразличие, беседа всегда отмечена мертвящим равнодушием, когда же во власть входят неистовые страсти, порой стихая, они уступают место подобию дружелюбия и благожелательности. Что-то в облике моего притеснителя заставило меня на мгновение позабыть о многочисленных обидах, причиненных им мне.

— Что тебя тревожит? — спросил я.

Он не ответил. Он нахмурил брови, и черты лица его исказились, что указало мне на то, что он с трудом хранит молчание. Затем он двинулся прочь и уже пересек порог моей кельи, когда вдруг остановился и повернулся обратно.

— Шатийон, — промолвил он, — возможно, ты больше никогда меня не увидишь. Замок осажден. Я встречался с тысячью разнообразных опасностей и, казалось бы, не должен быть взволнован тем, что противостоит мне сейчас. Но меня преследует мрачное предчувствие. Суетный призрак жизни тешил меня слишком долго, и я чувствую, что душа моя изнемогла. Но как бы там ни было, я не сдамся и умру сражаясь.

Чувствую, что наступил последний день моей жизни, и на краю могилы ненависть и враждебность растаяли в моей душе. И в этот торжественный момент ко мне возвращается мой изначальный характер, которому свойственны серьезность и твердость, но не кровожадность, жестокость и несправедливость. Мы испытываем друг к другу смертельную ненависть, но ты неповинен в ней, ты стремился лишь к дружбе и благодеяниям, мучения, которыми я отплатил тебе, были достаточно жестоки. Если я погибну, защищая стены своего замка, ты останешься здесь и умрешь от голода. Я к этому и стремился, но теперь хочу облегчить эту часть твоей судьбы. Я заключу с тобой договор, я готов положиться на твою честность и верность своему слову. Я сниму с тебя оковы, я принесу тебе часы и факелы, я оставлю тебе ключ от твоей камеры, но только в том случае, если ты дашь мне слово, что не воспользуешься своими преимуществами до истечения двадцати четырех часов.

Я без колебаний согласился на это условие. Оковы пали с моих запястий и лодыжек, и я встал, снова физически ощущая себя свободным человеком. Когда Бетлем Габор уже собирался уходить, я почувствовал, как при виде его у меня тает сердце. Я взял его за руку, — пальцы мои дрожали, — я сжал ладонь своего мучителя. Не могу описать, что творилось в моей душе. Лишь человек, оказавшийся в таком же положении, смог бы понять мои чувства, когда после жестокого бесчеловечного произвола и непростительных обид видишь внезапную перемену в характере своего притеснителя и начинаешь сочувствовать его участи.

Больше я не видел Бетлема Габора — он погиб, как и поклялся, защищая последний оплот своей крепости. Его могучая независимая душа не могла смириться с положением пленника, он мог быть только свободным как воздух и необузданным как ветер. Возможно, я ошибаюсь, но мне он представляется великим человеком, заслуживающим всяческого восхищения. Ему были свойственны все черты возвышенной души, а именно из них и слагается доблестный героизм. У меня много оснований быть недовольным им — он испытывал ко мне ничем не заслуженную, чуть ли не варварскую враждебность; однако, излагая эту историю, я решил смирить свою гордость и воздержаться от укоров, воздав ему должное.

Я дал слово выждать двадцать четыре часа, но выждал лишь шесть. Не знаю, как читатель расценит нравственность моего поступка, но, признаюсь, у меня не было сил оставаться в темнице дольше. Я не сомневался в том, что, если Бетлем Габор вернется победителем, срок моего заключения будет возобновлен и все его прежние угрозы останутся в силе. Какого мнения о себе я заслуживал бы, если бы согласился покорно сидеть и ждать возвращения своего тюремщика? Нет, свобода — одно из тех