Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

с Шарлем. Я вглядывался в него и видел в нем мужчину, обладающего широтой мышления и истинной сердечной чувствительностью. Когда тебя ценит, любит и опекает подобный человек, когда он берет тебя за руку и вникает в твои печали, когда он соразделяет твои тревоги и радости — только это заслуживает название истинного бытия.

Однако моя радость была омрачена одним болезненным недостатком. Такова была моя судьба с тех пор, как меня посетил незнакомец на берегу озера Констанс, — радость моя длилась мгновения, оплакивать же ее приходилось годами. Я не мог настолько возвыситься до величия и чистоты этой дружбы, чтобы полностью позабыть о себе, я не мог не ощущать мучительной разницы между собой и моим сыном. Сколь счастлив был Шарль, сколь почитаем, сколь удовлетворен и бодр; в дальнейшем у меня будет возможность рассказать о дополнении его счастья! У меня был юный, чистый и цветущий вид, но тайный червь грыз мое нутро. Сама обманчивость моего вида горько усугубляла мое раскаяние, и стоило мне взглянуть на свое отражение в отполированном щите, как оно пронзало меня до глубины души. Шарль шел прямым путем чести и славы, он не опасался разоблачения, у него не было тайн, вносивших фальшь в рукоплескания, симпатии и дружбу. Я же был фальшив с головы до пят: я не был юношей, я не был мужчиной, я не принадлежал к великому сообществу людей. И прошлое и будущее являлись в равной мере обузой для меня. На вид я был юношей, преисполненным надежд и жаждущим жизни. В душе же я знал, и знал это только я, что я был измученным стариком, потрепанным жизненными бурями, который испытал все и от всего отказался и которому навеки было отказано в надежде и радости. И когда я шел, опираясь на руку того, кому нравилось называть меня младшим братом, меня повсюду преследовала эта мысль, отравляя мне существование, куда бы мы ни направлялись.

Глава XII

Среди различных вещей, которые доверил мне мой сын, была и история его любви. Предметом его привязанности была юная знатная дама по имени Пандора, которая являлась племянницей великого пфальцграфа Венгрии Надасти. Вследствие самых жарких рекомендаций Кастальдо Надасти принял моего сына под свое особое покровительство, и в периоды, когда войска распускались на зимние квартиры, Шарль в основном жил в Пресбурге в доме пфальцграфа. Здесь его манеры стали более утонченными, а вкус изысканным. До этого, будучи воспитанным в военных шатрах и живя среди бряцания оружия, он был всего лишь воином, грубым, мужественным и отважным. Надасти же

был изящным ученым, отмеченным горячей любовью к классической и древней литературе, которая была столь свойственна шестнадцатому столетию. Он собрал вокруг себя литераторов со всей Европы, и благодаря его заботам, казалось, возродились дни венгерского короля Матьяша Корвина33, который испытывал такую любовь к литературе, что держал у себя в доме триста переписчиков, постоянно занятых размножением бесценных реликвий римской и афинской науки. Супруга Надасти была одной из совершеннейших женщин своего времени, а ее три дочери являлись образцами добросердечия и учтивости. Такова была школа, в которую попал шевалье де Дамвиль в возрасте двадцати пяти лет, сразу вслед за отбытием Кастальдо. Может показаться, что в этом возрасте уже поздно лепить новый характер, но у Шарля был предприимчивый и податливый нрав, и вскоре он стал украшением дворов и дамских обществ. Кастальдо научил его всему, что знал, — отваге, манерам и науке полководца; обитатели дворца Надасти завершили образование моего сына.

Пандоре было всего лишь четырнадцать лет, когда Шарль де Дамвиль стал своего рода обитателем дома ее дядюшки. В то время она еще жила со своим отцом, но, после того как тот был убит в битве за освобождение Зигета, предпринятой Надасти, Пандора получила покои во дворце пфальцграфа. Шарль признавался мне, что отличил ее при первой же встрече, когда она была еще ребенком и повсюду ходила в сопровождении гувернантки. Он сказал себе: «Эта девочка станет бриллиантом, достойным украсить корону императора». Он находил что-то невыразимо привлекательное в цветущей прелести ее лица, ее волосы казались ему легче и изящнее всего на свете, а ее речь и словно пропитанные влагой глаза представлялись ему символом рассудительности и нежности. Нетрудно догадаться, что если уже в детском и незрелом возрасте он различал в ней такие совершенства, то какой глубокой и непоколебимой стала любовь Шарля, когда Пандора выросла, расцвела пышностью форм и достигла достойной ее рассудительности и понимания. Но племянница Надасти была сиротой и не имела приданого, поэтому великий пфальцграф с большим удовлетворением отнесся бы к тому, если бы шевалье де Дамвиль стал бы искать руки одной из его дочерей.

Шарль признался мне, что питаемая им страсть приносила ему то радость, то печаль, то обнадеживала, то ставила в тупик. Прошел уже год, как они с Пандорой обменялись признаниями в любви. Это признание не подготавливалось ни той, ни другой стороной, оба стремились к тому, чтобы подавить свои чувства: Пандора, храня девичье достоинство и сдержанность, Шарль из-за опасений, что их любовь не увенчается успехом, ибо он в гораздо большей степени боялся стать источником несчастий и нищеты для своей любимой, чем пострадать от них сам. Но то, что накипело в сердце, всегда рано или поздно обнаруживается. Схожесть чувств в области столь дорогой для каждого из них обострила их зрение и сделала его восприимчивым к малейшим признакам. У них была тысяча возможностей, и тысячью возможностей они пренебрегли. Они стали необычно молчаливы и сдержанны в присутствии друг друга, они избегали встреч, а когда встречались, старались не смотреть друг другу в глаза. Но однажды случайная встреча в уединенном месте, куда оба стремились в основном для того, чтобы избежать присутствия другого, застала их врасплох. Оба были смущены и колебались, оба проявляли еще более недвусмысленные признаки своих чувств, чем раньше, а затем оковы сдержанности рухнули, и после минутной неуверенности оба заговорили еще не испытанным ими красноречивым языком любви. Разница в возрасте придавала особый вкус их беседе. Пандора, казалось, отдавала себя под защиту старшего брата и попечителя, чье благоразумие представлялось ей спасительным средством от ее неопытности; Шарль ощущал, что его более зрелый возраст накладывает на него еще более серьезные обязательства, большинство из которых, по крайней мере при нынешнем устройстве общества, порождено относительным неравенством полов — покровительственным положением одного и зависимостью другого.

«И теперь что мне делать? — восклицал Шарль. — К чему стремиться? Глупо было бы скрывать от