Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Я с печалью взирал на то, как проснувшаяся в Бетлеме Габоре доброта по отношению ко мне скорее убывает, чем возрастает, но я был еще очень далек от того, чтобы осознать, насколько это чувство сменилось противоположным, что мне удалось обнаружить позднее. Казалось, каждый день я доставлял ему все новые и новые мучения своими ежедневными попытками сеять счастье. Сначала он и сам не отдавал себе в этом отчета в полной мере. Он был слишком погружен в собственные переживания, чтобы внимательно следить за тем, что я делаю, если это только не происходило в его присутствии. Но чем больше мне удавалось умерить его горе и сделать поверенным в своих делах, тем быстрее стала спадать завеса с его глаз, и все, что имело несчастье предстать его взору, мгновенно пробудило его презрение и гнев. Последняя капля, переполнившая чашу его враждебности ко мне, о которой я и не подозревал, заключалась в том, что я оказал значительную услугу человеку, к которому он испытывал давнюю ненависть.

Глава VI

В то время как Бетлем Габор с каждым днем все больше утверждался в своей враждебности ко мне, я, ни о чем не подозревая, продолжал облекать его своим доверием, причем столь глубоким, каким не облекал ни одного человека со времени приобретения рокового наследства. Зачастую он на довольно долгое время оставался жить под моим кровом, случалось, мы вместе отправлялись в поездки по моим или его делам, когда в этом была необходимость. Будучи высокопоставленным дворянином на своей родине, он теперь возрождался, как феникс из пепла. Замки его отстраивались; имущество восстанавливалось; количество сторонников день ото дня становилось все многочисленнее; он возродил и со всей тщательностью набрал новый военный отряд, распущенный им в первом приступе отчаяния. Мой кошелек и все имущество находились в его полном распоряжении; не было высказанной им просьбы, которую я бы тут же не удовлетворил; я получал особое удовольствие от того, что мог часто и изобильно удовлетворять его потребности, ибо я был одержим желанием привязать его к себе крепчайшими узами любви и благодарности.

Но, увы, насколько плохо я понимал ту смесь нежности и жестокости, решительности и непроницаемости, с которыми имел дело. Мой друг, каковым я считал его, некоторое время отсутствовал, и я ожидал его возвращения в своей резиденции в Буде. Желая оказать ему все возможные знаки внимания и почтения, я решил выехать ему навстречу. Учитывая продолжавшиеся военные действия между австрийцами и турками, путешествовать без охраны было небезопасно, а потому из соображений предосторожности я взял с собой отряд, состоявший из двадцати человек.

Я двинулся в путь после раннего легкого обеда. Погода была на редкость хорошей, чистый воздух благоухал всевозможными ароматами. Редко когда мне доводилось отправляться в путь в более радостном настроении. Урожай уже созрел, и по дороге мне время от времени попадались жнецы, уже приступавшие к своему благодатному занятию. Я чувствовал, что наконец преодолел одно из препятствий, с которым так долго боролся, не давая себе поблажек. Если бы я не опасался произвола власти, под гнетом которой существовал, я бы счел, что могу больше не опасаться враждебности и разрушений со стороны спасаемого мной народа. Я мог больше не тревожиться о том, удастся ли мне воплотить все задуманные благодеяния, и теперь я не сомневался, что при наличии обильного урожая, почти готового к сбору, ко мне снова вернется моя популярность и благодарность моих подопечных станет еще более пылкой. Я переживал восхитительное удовольствие: пышные картины осени, всегда радующие глаз, переплетались в моем воображении с мыслями о побежденном голоде и о том, что мои милосердные цели, стоившие мне стольких мук, наконец осуществлены.

Через некоторое время мы миновали цепи солдат, которые были расставлены для защиты полей от вражеских набегов. Я полагал, что встречу своего друга в нескольких лигах от Буды, но был обманут в своих ожиданиях. Однако день его приезда был оговорен, мы не могли разойтись на дороге, а потому я решил не поворачивать назад, пока не встречу его. Избранный мной путь пролегал вдоль границы с той частью Венгрии, которая находилась под австрийским владычеством; вечерние тени быстро сгущались вокруг нас, и издали доносились вражеские выстрелы и барабанная дробь. Однако сцены военной жизни не являлись для меня новшеством, и, если душа моя и трепетала от некоторого волнения и неуверенности, я твердо вознамерился не отклоняться от своей цели. Мы проехали еще два часа, так и не обнаружив никаких признаков приближения Бетлема Габора. Наконец мы начали задаваться вопросом, а не сбились ли мы с пути, и я счел целесообразным провести нечто вроде военного совета, чтобы решить, как нам дальше действовать. Собрав с этой целью свою охрану, я был поражен их робким и испуганным видом. Похоже, они были приспособлены лишь для показного устрашения случайных дезертиров и совершенно не годились для настоящих военных действий. Я понял, что в случае нападения не стоит надеяться на то, что они окажут сопротивление; максимум, на что я мог рассчитывать, так это на то, что мне удастся удержать их вместе под угрозой общей опасности.

Было решено возвращаться — у меня забрезжило подозрение, что какие-то непредвиденные обстоятельства помешали Бетлему Габору выполнить свое обещание. Не успели мы развернуться, как до нас донесся топот копыт приближавшегося кавалерийского отряда. Я приказал остановиться. Вскоре по признакам, легко различимым для внимательного наблюдателя, я определил, что отряд состоит из австро-венгров. У нас были все основания опасаться их. При таких обстоятельствах сначала я решил положиться на скорость наших лошадей. Однако я велел своим людям держаться вместе, чтобы враг в силу нашей оплошности или глупости не переловил нас по одному. Вскоре я заметил, что преследователям удалось значительно сократить разделявшее нас расстояние. Подо мной был великолепный скакун, и я бы с легкостью оторвался от своего отряда, оставив его между собой и неприятелем. Но я был слишком окрылен духом доблести, чтобы тут же не отмести столь позорную возможность. Я вторично призвал свой отряд остановиться. У меня сложилось впечатление, что отряд неприятеля был менее многочисленным, чем наш, и теперь я не сомневался, что наша общая безопасность зависит от нашего согласованного сопротивления. Преисполненный отвагой, соответствовавшей положению, я не обратил внимания на то, что лишь немногие из моего отряда откликнулись на мой призыв, да и те держались позади, раздираемые стыдом и дурными предчувствиями. Я оказался впереди всех и не успел оглянуться, как меня