Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

проистекающие из природы моего положения, я решил немедля преодолеть их, насколько это было в моих силах. Я пришел к выводу, что в настоящий момент самое неотложное дело заключалось в том, чтобы не тратя даром времени вступить в связи с людьми, которые смогли бы уберечь меня от прихотей произвола, а поэтому я вознамерился собственными руками сплести узы дружбы.

Не успел я прийти к этой мысли, как мне на ум пришел человек, который, по счастливому стечению обстоятельств, как нельзя лучше подходил для моего эксперимента и на редкость годился для того, чтобы защитить меня, если бы события приняли самый неблагоприятный оборот. Звали этого человека Бетлем Габор23. Некоторое время тому назад он был приведен ко мне одним из своих друзей и по многим причинам оказался человеком, оставляющим по себе неизгладимое впечатление. Он был прямым потомком одного из самых прославленных родов Венгрии. Он, как и большинство венгерского дворянства, активно участвовал в военных действиях, однако на фоне всего этого воинского братства он выделялся как одинокая скала. Его мужество, хотя и было хладнокровным и продуманным, иногда достигало степени отчаянного безрассудства, а изобретательность и разнообразие стратегических замыслов не уступали мужеству. Его также отличала быстрота действий — расстояние не являлось для него препятствием, и, каким бы смелым ни был его замысел, он тут же приводил его в действие. Он сам отобрал в свой отряд людей, подобных себе, — отважных, но хладнокровных, скорых на руку, умеющих бесшумно передвигаться и презирающих трудности, усталость, голод и жажду. Когда меня с ним познакомили, ему было около пятидесяти лет. Роста в нем было более шести футов, и по телосложению он напоминал атланта, предназначенного для того, чтобы поддерживать на своих плечах небесный свод. Голос его был подобен грому, и, казалось, каждое вымолвленное им слово заставляет вибрировать его широкую грудь. Его голова и подбородок были покрыты густыми, косматыми, черными как смоль волосами. Он сильно пострадал в сражениях: на одной из его рук отсутствовало три пальца, правого глаза не было, щека была снесена взрывом, ожог от которого придал остальному лицу темный цвет. Его нос был обезображен шрамом, губы были большими и толстыми. Бетлем Габор, всеми уважаемый за воинскую честь и доблесть, не менее славился своей сдержанностью и молчаливостью. Но эти свойства укоренились в его характере в силу происшедшего с ним несчастья. Во время одного из военных походов Габора его замок подвергся нападению отряда мародеров: они сожгли замок дотла и истребили все живое в пределах его стен, зверски убили жену и детей хозяина. Удар, лишивший его детей, одновременно сделал его нищим. Все его действия свидетельствовали о приверженности турецкому флагу, однако он всегда цепко держался за свою независимость. Свалившееся на него несчастье было слишком тяжелым. Он не собирался становиться наемником султана, и душу его охватило отчаяние. Он распустил свой отряд и отправился в одинокие скитания по стране. В течение некоторого времени он черпал жестокое утешение в мысли о том, что горе его неизлечимо, и пытался умерить его теми средствами, к которым обычно прибегают грубые души. Однако его природная энергия не давала ему успокоиться: он продолжал вести жизнь изгоя, но каждый новый день рождал в нем новую мысль или стремление, пока он не осознал, что не сможет покинуть этот мир, не оставив после себя следов страшной опустошительной мести.

Может показаться странным, что из всего венгерского народа именно такого человека я избрал себе в друзья. Может показаться, что его качества должны были внушать скорее неприязнь, чем симпатию. Однако читатель не счел бы мой выбор странным, если бы он, как я, имел возможность переговорить с этим человеком. Внешний вид его был отталкивающим, и всякий раз, когда я обращался к нему, я ощущал внутреннее содрогание. Редко он позволял себе говорить о том, что думает, но когда позволял — великий Боже! — какое сверхъестественное красноречие, казалось, обуревало его! И не то чтобы он становился многословным и велеречивым в такие моменты, но, казалось, каждая клеточка его организма наполнялась жизнью и принималась трепетать в унисон с высказываемыми им мыслями. Слушатель испытывал благоговение и страх. Я никогда не питал к нему жалости — Бетлем Габор был бесконечно далек от того, чтобы быть объектом сочувствия; не скажу даже, что я ему симпатизировал; но когда я слушал его жалобы, или, скорее, обвинения, они поражали меня до оцепенения. Секрет этого воздействия заключался в особенностях его отношения к описываемым событиям. Стоило на него посмотреть, когда он сидел один, погрузившись в свои размышления, и можно было бы подумать: вот железный человек, и, хотя судьба обрушила на него самые жестокие удары, он неуязвим, он слишком велик, чтобы быть подверженным человеческим страстям и чувствам. Но стоило выслушать его рассказ, или, скорее, череду взрывов страсти, заменявшую для него последовательное повествование, и приходилось признать свою ошибку. Когда он говорил, он словно переставал быть человеком и превращался в какое-то немыслимое существо. Когда он упоминал все, что ему довелось перенести, вы не испытывали к нему сочувствия, но взирали на него как на некое необъяснимое явление, хотя и признавали, что никому еще не выпадало на долю столько страданий и не преподносилась столь полная чаша горечи. Он любил свою жену и детей совсем не так, как остальные люди; скорее всего, он никогда не ласкал и не голубил их, любовь его была безмолвной; и пренебрежение обычными знаками внимания могло бы быть принято со стороны за безразличие. Но он носил это чувство глубоко в своей душе, и, когда оно было разрушено, когда безжалостная рука войны лишила его уз домашнего очага, оно вырвалось наружу, вздымая гигантские валы. Он проклинал их убийц, он проклинал человечество, в безумной гордыне он проклинал само Провидение, и кровь стыла в жилах от его слов. Таков был Бетлем Габор, и я не мог удержаться от восхищения им; величие его духа поражало меня и вызывало благоговейный трепет, его поведение внушало мне уважение, и я чувствовал, как в моем сердце растет необъяснимая привязанность к нему.

Бетлем Габор, со своей стороны, также начал испытывать не меньше удовольствия от моей доброты и участия, чем я — изумления от бесед с ним. Он, как и я, не имел ни друзей, ни наперсников. Раньше жена и дети в какой-то степени понимали его, и, хотя он вызывал отвращение, границы которого не мог преодолеть ни один смертный, им удалось обосноваться на самой кромке этого