Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

в порожденных мною надеждах. Даже те, кто осознавал лживость подобных утверждений, продолжал рьяно распространять их. Несмотря на непродолжительность своего пребывания в Венгрии, я успел нажить себе много врагов. Боюсь, что вообще невозможно усердно и прилежно служить людям, не навлекая на себя подобных последствий. Я обеспечил работой огромное количество людей, но каждый, кому я отказал из каких-либо соображений, все те, кто не соответствовал предъявляемым мною требованиям, теперь с завистью смотрели на лучшую участь соседей и считали меня своим врагом. Многие уважаемые представители общества вдохновились надеждой на прибыль, когда обратились к торговле зерном; теперь они взирали на мои усилия в этой же области с подозрением, считая человека, руководствующегося иными побуждениями и действовавшего осмотрительно, своим самым злейшим соперником. Высокопоставленные лица, чье значение мне удалось затмить, глядели на мое внезапное возвышение не столько с изумлением, сколько с отвращением. Они не могли слышать о выскочке, мальчишке, никому не известном чужеземце, пробившемся в ряды самых почтенных достойных представителей общества, который день за днем лишал их приверженцев и сторонников. Все эти люди не покладая рук порочили мое имя.

Одного толчка оказалось достаточно, чтобы волнения стали нарастать день ото дня. Такие настроения гораздо легче посеять, чем истребить; возможно, мои многочисленные враги уже и сами были не рады тому, что сделали, но они не могли загасить раздутый ими пожар страстей. Каждый день я опасался, что от угроз и обвинений люди перейдут к прямому насилию, каждый вечер, отходя ко сну, я радовался, что день прошел без бессмысленных разрушений и не был отмечен убийством их недавнего героя и благодетеля. Кое-где среди нанятых мной работников стали вспыхивать мятежи — они начали отказываться выходить на работу по утрам. «Зачем человеку работать, — роптали они, — если потом он все равно голодает, несмотря на заработанные им деньги?» По вечерам они впадали в неистовство и начинали требовать от моих надзирателей пропитание, которое отказывались зарабатывать утром. Я уже был достаточно знаком со свойствами народных волнений, и теперь рядом со мной не было маркиза Филозанто, который убеждал бы меня в их безопасности, да и, окажись он рядом, я бы не стал прислушиваться к его благородной доверчивости. Я осознавал всю реальность опасности, я видел, как сгущаются тучи на горизонте, и отдавал себе отчет в том, что произойдет, если буря разразится над моей головой.

Можно себе представить, с какими чувствами я взирал на то, как рушится весь мой замысел вследствие неуправляемости тех, ради кого он создавался. Воистину теперь моя судьба не была обременена драгоценными узами, у меня не было несравненной жены и бесподобно целомудренных и прекрасных дочерей, однако происходящее оказалось для меня не менее мучительным, чем пережитая катастрофа в Пизе. Раньше я корил себя за то, что во время экспериментов в Констансе, Дрездене, Пизе и Мадриде ограничивал себя относительно скромными масштабами, и стыдился своих позорных предосторожностей. На сей раз я избег этой ошибки, однако результат оказался немногим более обнадеживающим, чем в предыдущих случаях. Я полагал обрести счастье с помощью благотворительности и филантропии, но обрел лишь тревоги и вполне обоснованные опасения за личную безопасность. Горе человеку, надеющемуся на благодарность тех, на благо кого он тратит свои силы! Пусть он не отказывается от милосердия, но пусть не считает, в своем прямодушии и добродетельности, что оно станет залогом его счастья! Людям свойственно относиться к любому благодеянию как к само собой разумеющемуся, что быстро избавляет их от гнетущего чувства долга. Большинству людей присуще легкомыслие, заставляющее быстро забывать прошлые благодеяния, вследствие чего недавно пережитое разочарование оказывается важнее, чем бесконечная череда предшествующей доброты и снисходительности. У меня еще будут поводы рассказать и о других примерах неблагодарности на тех немногих страницах, что остались для завершения моей истории.

Ночи мои стали беспокойны, я постоянно был настороже. Как мне подобало поступить в сложившемся положении? Временами, в приступах горечи, испытывая ненависть к себе, наследству незнакомца и ко всему роду человеческому, пренебрегающему неслыханными трудами, совершаемыми во имя его блага, я приходил к мысли о необходимости бегства из Венгрии. Но куда мне было бежать? Что делать дальше? Для достижения каких еще не испробованных мною целей употребить философский камень? Эти вопросы, ни на один из которых я не мог дать удовлетворительного ответа, останавливали меня и ставили в тупик.

В конце концов я решил не совершать опрометчивых поступков и не прерывать великий эксперимент, пока не исчерпаны все возможности. То, за что я взялся, было не шуточным делом и не детской забавой. Я взял под свое покровительство благоденствие, а возможно, и само существование великого и героического народа. Это высокое призвание не позволяло мне легко поддаваться разочарованию. Ну и что из того, что те, кому я служил и кого спасал, не осознавали того, что мною сделано ради них? В этом случае мне следовало очистить душу от низменных и недостойных чувств и черпать удовлетворение в собственных добродетелях. Ну и что, что предпринятый труд оказался чреватым опасностями? А какие великие деяния не чреваты ими? И если теперь я поспешно, из трусости или в порыве раздражения, брошу свое предприятие, что станет с моими обманутыми и тогда поистине несчастными подопечными? Чем большим бедствиям они подвергались, тем большие требовались усилия и бдительность, чтобы провести их между скал и зыбучих песков. Я видел тысячи людей, которые на протяжении не одной недели питались из моих запасов. В силу свойственной человеку склонности я привык заниматься своими размышлениями. И вся неблагодарность, несправедливость и даже жестокая клевета не могли искоренить моей привязанности к людям, большинство которых давно бы погибло от голода, если бы не мое вмешательство.

Неотложные обстоятельства, в которых я оказался, требовали обращения к правительству, в юрисдикции которого я находился. Необходимо было защитить национальные ресурсы от бессмысленного истребления теми, кому, в случае их уничтожения, также грозила неизбежная гибель. Также необходимо было защитить от несправедливого возмущения благодетеля Венгрии, за которого я почитал себя, дабы он мог и впредь действенно служить для ее блага. Неизбежность этой меры вызывала у меня исключительное отвращение. Гордость, вдохновлявшая меня на беспримерный труд, была глубоко уязвлена, когда я был вынужден признаться, что не в состоянии в одиночку справиться со своим предприятием и должен смириться с обращением за помощью к чужеземным захватчикам. Я не ожидал ничего благоприятного от вмешательства власти, на которую я вряд ли смог бы влиять, обратись я к ней, и которая вряд ли стала бы придерживаться моих принципов наименьшего