Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

возможности внимать им без доли удовольствия. Однако я черпал наслаждение не в шумных и назойливых похвалах — врожденная скромность заставляла меня с чувством стыда внимать бурным проявлениям восторга. Они казались мне незаслуженными и дисгармонировали с утонченностью добродетельной души, сторонившейся их. Они были столь громогласны, что заглушали более приятный отклик моей собственной совести. Нет, целительным бальзамом и райской амброзией были для меня лишь непрошеная слеза, увлажнявшая взор облагодетельствованного мною, вдруг прерывающийся от переизбытка чувств поток благодарности или слова родителя, обращенные к своему ребенку: «Вот, вот кого ты должен благодарить!»

Глава III

И все же, пребывая в таком окружении и потчуемый вдохновенными похвалами, я не испытывал удовлетворения, я нуждался в друге. Я находился в одиночестве среди бесчисленных толп облагодетельствованных мною. Я не знал сердечной привязанности, я не мог никому довериться, я не мог найти себе ровню. Я был подобен Богу, щедро раздающему Свои блага всем и вся, но одиноко сидящему высоко на небесах. Читатель, если хочет, может презирать меня за это признание, но я ощущал, что не создан для того, чтобы черпать в этом удовольствие.

Впрочем, у меня не было времени на то, чтобы углубляться в недостатки своего положения. Я был занят делом слишком тонким, малейший просчет в котором мог повлечь за собой самые серьезные последствия. Моя цель заключалась не в том, чтобы обеспечить окружающих роскошью или доставить им новые развлечения и удовольствия, — от успеха моего предприятия зависело само их существование. Со всей возможной осторожностью и предусмотрительностью я старался придерживаться естественного течения событий, беря в свои руки заботу о всеобщем благоденствии. Обычно народ склонен самым безапелляционным образом истолковывать такого рода деятельность: будучи не в силах рассмотреть все колеса и механизмы этой огромной машины, в случае своего процветания он с готовностью приписывает его заслугам своих защитников и властителей; если же обстоятельства меняются к худшему, он обрушивает на них всю бурю своего негодования. В моменты такого раздражения ничто не в состоянии ослабить или утолить их гнев; и в страстной горечи своего разочарования они все разрушают и делают непоправимым и роковым то, что сначала было лишь малообещающим и сомнительным.

Как я уже говорил, начало моей деятельности было ознаменовано самыми благотворными результатами, возрождение несчастной и отчаявшейся нации казалось по меньшей мере чудодейственным. Регулярный труд восстановил душевное здоровье людей, выдаваемое им без задержки жалованье избавило их от тревожных опасений, а переполненный продовольствием вследствие моих усилий и предприимчивости других рынок давал им возможность без труда обменивать свои деньги на предметы первой необходимости. Сначала обеспечение рынка продуктами не составляло труда, предшествовавший всеобщий упадок если не пресек все попытки предпринимательства, то по меньшей мере ослабил их настолько, что они не приводили к какому-либо существенному успеху. Поэтому нынешние титанические усилия создали щедрое изобилие; однако каждая следующая поставка давалась все с большим трудом. Спрос оставался прежним, однако удовлетворять его становилось все сложнее. Впрочем, близилось время уборки урожая, обещавшего быть богатым, и, хотя от людей требовалось еще некоторое терпение, были все основания надеяться, что бережливость и выдержка помогут им дождаться времени изобилия.

Но выдержка не относится к широко распространенным добродетелям. Чем больше были упования и чем неожиданнее оказался исход, тем с большим унынием и тоской люди воспринимали эту непредвиденную задержку. Не понимая сил, которые я приводил в движение, они стали слепо приписывать мне способность делать все что угодно. Пока все шло благополучно, они испытывали благодарность; как только положение изменилось, они начали роптать. Они отказывались признать ограниченность человеческих возможностей и все что им не нравилось приписывали безразличию или злокозненности. Цены, державшиеся некоторое время на умеренном уровне, снова быстро взлетели, частично вследствие возросшего количества денег, благодаря чему на одну и ту же сумму можно было теперь купить меньше товаров, чем прежде. Хлеб стал стоить очень дорого, и временами случалось так, что опоздавшим покупателям его не хватало вовсе. Толпа постоянно осаждала места его продажи, а усердные бедняки появлялись перед лавками с первыми лучами солнца. Здесь часами мучительного ожидания они увеличивали тяжесть своей привычной усталости. Все это создавало картину бедствия и страданий, а чувства ее действующих лиц усугубляли уныние, делая его непереносимым. Предвидя возможность голода, они начинали переживать его последствия еще до их появления. Никогда еще спрос не достигал таких размеров, казалось, аппетиты возросли, и муки голода становились тем неутолимее, чем меньше делались запасы. При таком положении тщетно было бы призывать людей к экономности и умеренности. Они пожирали пищу глазами, пока она еще находилась вне их досягаемости, и подобные наставления звучали бы для них как призыв умереть сегодня, для того чтобы избегнуть опасности скончаться завтра.

Люди, которых необходимость приобретения хлеба сводила в определенные часы вместе, естественно, принимались обсуждать свои беды. Однако вскоре им стало недостаточно этих утренних споров и разговоров, и, поскольку эти шумные сборища таили в себе тайное очарование, они стали прибегать к ним и в другое время. Толпы стали расхаживать по улицам, громко выражая свое неудовольствие. С непоследовательностью, присущей простолюдинам, они грозили уничтожить мельницы, рынки, лавки и прочие средства производства, с помощью которых удовлетворялись их нужды.

Не надо полагать, что среди всех этих беспорядков и неразберихи мне удалось остаться незамеченным. Напротив, я стал объектом ненависти и презрения столь же сильных, какими еще недавно были их благодарность и восхищение. О моем вмешательстве говорили с пренебрежением и отвращением. Зачем я, чужеземец, явился в их страну и стал заниматься их делами? С какой целью я святотатственно лишил их попечительства небесного Отца, Который непрестанно заботился о них и облегчал их страдания? Я проявил несказанную самонадеянность и дерзость, за которые справедливое Провидение не преминуло отомстить, и теперь весь народ будет наказан за мое богохульство. Но они не останавливались на этом. Не было еще изобретено обвинения, которое они не выдвинули бы против меня. Они приписывали моим поступкам самые низменные причины. Они утверждали, что я, лицемерно выдавая себя за спасителя и благодетеля, на самом деле использовал их в своих корыстных интересах. Я стал зерноторговцем с единственной целью личного обогащения. Они были убеждены, что нынешний дефицит был искусственно создан мною. Они заявляли, что я владею приграничными складами продовольствия, которое пущу в продажу с выгодой для себя, когда цены поднимутся настолько, чтобы удовлетворить мою алчность, а половина населения падет жертвой моей бесчеловечности.

Таким поношениям и клевете подвергалась моя особа. Подобные слухи энергично подхватывались людьми, которые испытывали муки неутолимого голода и жестокого разочарования